Эта мысль никогда не покидала его, даже если он с головой уходил в работу; шли дни, а она никуда не девалась, и он стал сильно из-за этого раздражаться.

– Сдается мне, я самый большой дурачина на этом свете, – однажды вечером, сидя в гостиной, сказал он супруге. – Будто у меня других забот нет, только волноваться из-за того, что там думает великий Лэм. Все равно этим делу не помочь: снявши голову, по волосам не плачут. Так почему это не дает мне покоя?

– Скоро оно позабудется, Вёрджил, – заверила мужа миссис Адамс.

Она стала ласковой и заботливой, и впервые за многие годы он сам спустился вниз посидеть и поболтать с ней после окончания рабочего дня. Однако он старался избегать ее взгляда после того, как обмолвился: «Да, я тебя не виню. Ты заставила меня так поступить не из каприза… Что ты могла поделать?»

– Да, но почему-то никак не забывается. Сегодня днем я объяснял рабочим, какими хочу видеть емкости, и почувствовал себя абсолютным идиотом, когда вдруг подумал: «Занятно, что они все молчат о том, как он к этому отнесся». И я почти ляпнул такое вслух… Но ведь и правда занятно, что никто ничего мне не говорит!

– Вёрджил, ты же понимаешь, что это означает, да? Это значит, что он никому ничего не сказал. Не кажется ли тебе, что ты сам себя накручиваешь?

– Возможно, так и есть, – пробормотал он.

– Конечно, так и есть, – отрезала жена. – Ты просто не в силах осознать, какой это для него пустяк. Ты ему уже тысячу лет про клей не напоминал, он, видимо, про него вообще позабыл.

– Зря ты на это надеешься, он не склонен такое забывать. Делает вид, что забыл, а сам-то помнит.

– Если бы он про клей думал, ты про это наверняка бы услышал.

Муж покачал головой:

– В том-то и дело! Почему он ни разу со мной не связался?

– Вёрджил, ты слишком мнителен. Посмотри на Уолтера: если мистер Лэм затаил на тебя зло, почему тогда Уолтер по-прежнему на него работает? Разве Лэм не уволил бы его?

– Проклятый мальчишка! – буркнул Адамс. – Попросись он ко мне сейчас, я бы его не взял. Отчего он вырос настолько своевольным?

– Но разве у него нет права выбирать, чем он хочет заниматься? – спросила жена. – Полагаю, он предпочитает держаться за место, которое выглядит понадежнее. Как только он увидит, что твой завод приносит доходы, быстренько переметнется к тебе.

– Ему бы мозгов побольше, – сердито проговорил отец. – Заявил мне, что хочет три сотни долларов бонуса авансом, а была бы голова на плечах, понимал бы, как я нуждаюсь в каждом пенни!

– Забудь, – сказала миссис Адамс. – Он к тебе еще вернется и будет рад такой возможности.

– Но ему придется меня умолять! Я его назад так просто не приму.

– С Уолтером все будет в порядке, не волнуйся. Но как ты не поймешь, Вёрджил, – раз Уолтера не уволили, то Лэм на тебя не в обиде.

– Именно этого я не понимаю. – Адамс нахмурился. – Единственное объяснение, которое у меня есть, заключается в справедливости мистера Лэма, а он, позволь заметить, один из самых справедливых людей на земле, поэтому-то Уолтера не увольняет. Впрочем, он может знать… – угрюмо закончил Адамс, – да, может знать и иное: я чувствую себя гораздо большим подлецом оттого, что он держит моего мальчика у себя на жалованье после оскорбления, которое я ему нанес.

– Хватит, успокойся. Нельзя оскорбить человека, спасая свою жизнь. Все это понимают.

– Все должны знать – я не хотел ранить его, но мир устроен так, что иногда мы делаем то, чего не хотим. – Он умолк, размышляя. – Конечно, есть лишь одно объяснение, почему Уолтер все еще там: Лэм пока не заметил его присутствия. На него работает много народа, вряд ли он знает нашего сына в лицо.

– Да перестань же ты об этом думать. Ты только беспокоишься и все. Разве не понимаешь?

– Как же, не понимаю! – Он тихо усмехнулся. – Все я знаю – и получше остальных! Вот ведь потеха: думаешь и думаешь о какой-нибудь пакости, сделать ничего не можешь, но упорно продолжаешь мучить себя!

– Но зачем? – спросила жена. – К чему это, Вёрджил, если ты не сделал ничего плохого? Ты сам хвалился, как серьезно усовершенствовал производственный процесс и насколько мало он теперь напоминает прежний: у тебя действительно есть на него право.

Когда Адамс сдался, он сумел убедить себя, что это так: посчитал необходимым в том увериться, но где-то в глубине души все еще сомневался, и именно сомнение доставляло ему сейчас наибольшее беспокойство.

– Да, я понимаю, – проговорил он. – Все верно, но я никак не могу отделаться от чувства, что в основу положен едва ли не тот же самый принцип… Даже больше: тот же самый, и Лэм когда-то заплатил нам с Кэмпбеллом за его разработку. Честно говоря, разницы никто не заметит: я всего лишь улучшил то, что было тогда, не изменяя сути. Безусловно, некоторые скажут, модернизация процесса дает мне на него право целиком и полностью, именно это я хотел ему написать тогда, но побоялся, что он примет мои слова за попытку извиниться перед ним, и я так ничего про это не написал. Составляя письмо, я ежеминутно волновался: если он примет мои слова за никчемные оправдания, то станет думать обо мне еще хуже.

С тех пор как миссис Адамс обнаружила, что все-таки настояла на своем, в глубине ее глаз поселилась непрекращающаяся тревога, и, хотя она чувствовала, что лучше ее скрывать, и потому старалась не смотреть в лицо мужу и детям, в минуты рассеянности она себя выдавала. Нервно глядя на супруга, она сказала дрожащим голосом:

– Но что такого он может против тебя замыслить? Хоть я и мысли не допускаю, что он затаил обиду, но ты сам уверял меня, Вёрджил, что к тебе не подкопаться.

– Да, – медленно произнес муж. – Я не вижу, каким образом он сможет меня прижать. Все хранилось в тайне, но патент не был получен: такие вещи не патентуются. Я прикидывал, что́ он сможет сделать – если, конечно, ему придет это в голову, – но так и не понял, каким образом в нашей ситуации возможно мне навредить. Хоть об стену разбейся, но по закону меня не привлечь. Единственное, чего я опасаюсь, это как бы он не настроил всех окружающих против меня, рассказав свою версию произошедшего. Я все время жду именно этого.

Жена поглядела на Адамса с облегчением.

– Так я и знала, – сказала она. – Больше всего я переживала из-за Элис, потому как на молодых людей воздействовать легче. Но тут дело касается бизнеса, и что такого, если мистер Лэм все же о нем заговорит? Ничего особенного не произойдет. И на производство не повлияет, и сильно семью не заденет. Но он все-таки ничего не предпринял.

– Нет, кажется, пока ничего. – Адамс вновь печально вздохнул. – Но я все равно многое бы отдал, лишь бы залезть в его голову!

До того как сдаться, он полагал немыслимым воспользоваться технологией в личных целях, думая, что в этом случае умрет от неодолимого стыда. Но стыд в нашем мире вещь наиредчайшая: нынешние чувства Адамса сводились к неугасимому любопытству по поводу реакции бывшего начальника. Это походило на безумие: он не хотел узнавать, что думает Лэм, от самого Лэма; одновременно с этим Адамс до сумасшествия боялся увидеться со стариком наедине. Он мог лишь случайно и неожиданно столкнуться с ним, поэтому, покуда его носят ноги, намеренно и методично старался избегать встреч, и стал бы это делать, даже если бы Лэм собственной персоной явился к нему домой.

Однако люди могут встретиться нежданно-негаданно, и Адамс, когда случалась необходимость наведаться в центр города, старался держаться подальше от «оптового района». Как-то раз он все же увидел Лэма: тот ехал мимо него на автомобиле домой к обеду, но Адамс, затерявшийся в толпе на тротуаре, остался незамеченным. Тем не менее его продолжало немного трясти от ужаса и часом позже в трамвае по пути обратно в свои цеха.

Адамс работал беспрерывно и видел работу даже во сне: он всегда просыпался с мыслями о планах и оттого понимал, что творилось у него в голове, пока он находился в объятиях Морфея. Эти непрестанные думы не давали производственному процессу застояться, и все двигалось полным ходом, хотя приходилось платить рабочим высокое жалованье за недолгий трудовой день. «Завод пожирает мои деньги», – жаловался Адамс, и, когда в цехах только-только установили чаны и котлы, он действительно успел потратить едва ли не весь капитал; впрочем, теперь у него имелось не одно оборудование, но и запас сырья – и вправду сырого. Заводик был готов начать производство, и Адамс не сомневался, что его банк охотно будет «держать процесс на плаву».

Спустя шесть недель после подписания договора аренды запустили производство клея. Из всех помещений повалил жутчайший запах и, подобно извивающимся змеям, расползся по всему кварталу. Стоило улыбающемуся пешеходу, наслаждающемуся свежим воздухом, свернуть за угол, как улыбка слетала с его лица, а прогулочный шаг превращался едва ли не в бегство. Но в этом старом районе жили практически одни только цветные, и, хотя вонь им тоже не нравилась, они нашли, чем себя утешить. Настроенные на философский лад, они воспринимали происходящее как естественные капризы природы и не пытались ни сбежать, ни изменить положение к лучшему, а просто научились стойко терпеть все, что приносит ветер. Они даже смогли использовать ситуацию для обогащения речи стилистическими оборотами, коими их племя по глубинной своей натуре любит сдабривать акты коммуникации: они смаковали соответствующие метафоры, сравнения и инвективы, посему можно предположить, что они находили в тех ароматах особое удовольствие. Но человек, по воле которого теперь пах район, в день открытия завода пришел вечером домой и первым делом принял горячую ванну, после которой надел все чистое. А запах по-прежнему преследовал его, и Адамс спросил жену, не замечает ли она «чего-то такого».

Миссис Адамс улыбнулась и поинтересовалась, что именно он имеет в виду.

– Мне кажется, будто я весь провонял клеем и никак не могу отмыться, – признался муж. – Пахнет?

– Нет! С чего ты так решил?!

Адамс рассмеялся, но несколько неуверенно, а затем повторил, что этот «чертов клей» навсегда к нему приклеился. После ужина в сумерках он вышел во двор и принялся вышагивать туда-сюда, но то и дело останавливался и, задрав голову, подозрительно принюхивался к воздуху.

– Элис, ты ничего не чувствуешь? – спросил он дочь, сидящую на крыльце в нарядном платье в ожидании гостя.

– Что я должна почувствовать, папочка?

– Проклятую вонь от клея.

Элис сделала то же, что и мать, – улыбнулась и ответила:

– Нет! Что за глупости?! Завод в двух милях отсюда!

– Совсем-совсем не пахнет? – настаивал он.

– Совершенно! Воздух сегодня чудеснейший, папочка!

Но Адамсу он таковым не казался, ибо старик был уверен, что чувствует легкое амбре. Он думал, насколько далеко распространился запах и не добрался ли до Д. А. Лэма, вышедшего прогуляться на свою лужайку в миле на север от них. А если тот унюхает что-то, поймет ли он, откуда пахнет? Адамс сам засмеялся от такой чуши, но в носу по-прежнему стоял смрад. Словно весь город провонял его заводом.

Как бы то ни было, клей варился, цеха гудели.

– Кажись, мы не только вонищей всю округу всполошили, – однажды утром заметил бригадир.

– В смысле? – не понял Адамс.

– Та здоровущая развалюха через дорогу, – пояснил мужчина. – Никто б не подумал, что ее в порядок приводить будут. Однако ж там ремонт начался, молотки стучат. Думаю, это вы все в движение привели, вы первый за десять лет поняли, что район не такой уж пропащий.

Польщенный Адамс тут же вышел на улицу и услышал, как на фабрике громыхают молотки и визжат пилы: плотники с риском для жизни чинили прохудившуюся крышу. Адамс пересек земляной двор перед своими цехами, перешел на ту сторону улицы и дружелюбно заговорил с человеком, меняющим разбитые стекла на первом этаже:

– Эй! Что за шум-гам?

– Вроде как ремонтируем, – ответил рабочий. – Ох и дел тут накопилось.

– Еще бы.

– Да, сэр, тут трудиться и трудиться. Люди на всех четырех этажах и на крыше. Чинят!

– А для кого чинят-то?

– Господи! Кто ж его знает? Для какой-то большой промышленной корпорации.

– И что тут будет?

– Слыхал я, – ответил рабочий, – то бишь поговаривают, опять масло делать начнут. В любом случае надеюсь, что вонять будет поменьше, чем от клеевого завода вон там, но мне-то все равно пока тут отираться, как ни крути!

– Нормальный здесь запах, – сказал Адамс. – Скоро привыкнете.

– А сами-то вы привыкли? – с сомнением спросил мужчина. – Послушайте! Был я во Франции и рад, что фрицы до такого не додумались, а то мы быстро восвояси убрались бы!

Адамс засмеялся и вернулся обратно в цех.

– Кажется, мой бригадир не ошибся, – сказал он жене вечером, не скрывая довольства. – Как только кому-то в заброшенной местности придет в голову открыть производство, тут же появляется еще одно. Мне это даже вроде как на руку: поможет местности выглядеть более оживленной и процветающей, когда придется в банк за займом обращаться, а мне очень скоро за ним идти. Я действительно иногда подумывал, что, если все пойдет своим чередом, а пока все так и есть, я захочу расширить бизнес и, вероятно, арендую ту фабрику сам; впрочем, вряд ли кто продержал бы здание пустым два или три года и нас дождался; к тому же если нам понадобятся еще постройки, то на площадке перед цехами места достаточно. Но сейчас все лучше не придумаешь: сегодня я нанял несколько девушек разливать клей по пузырькам, все цветные, лет им по шестнадцать – двадцать. Немного погодя куплю специальную машину для разлива, но это когда мы начнем прибыль получать, а пока полдюжины девушек вполне управятся с задачей вручную. У нас там получается настоящий клеевой заводик. Да, подумать только, настоящий завод!

Он прищелкнул языком, развеселившись; миссис Адамс успела позабыть, каков он в хорошем настроении. Она робко накрыла его руку своей. После ужина супруги, прихватив два стула, вышли на улицу и сидели вместе в поздних сумерках, держась подальше от «переднего крыльца», пока еще свободного: Элис переодевалась у себя в комнате.

– Милый, – сказала миссис Адамс, осмелившись не только положить свою руку на его, но и вернуть к жизни давно позабытое обращение, – как же здорово видеть тебя полным оптимизма. Может, когда-нибудь ты в конце концов допустишь, что я оказалась права. Все так славно складывается, жаль, что ты не сделал этот… этот шаг… раньше. Сам-то как считаешь, Вёрджил?

– Ну, если бы я раньше имел подобные намерения, не исключено, что все бы и тогда получилось. Я вполне допускаю твою правоту, ведь работа и впрямь спорится, к тому же, как по мне, товар будет продаваться. Вряд ли что-то способно этому помешать. Дела в порядке, и если… если… – Он умолк.

– Что – если? – вдруг встревожившись, спросила жена.

Он неловко улыбнулся, будто собираясь признаться в некой странности.

– Забавно, но я… Да, как-то нелепо, но я не перестаю думать о запахе. Я на заводе так привык к нему, что перестал замечать. Но стоит мне выйти на улицу, как он начинает меня преследовать. Скажи честно, ты его чувствуешь?..

– Вёрджил! – Миссис Адамс подняла руку, словно желая с укором стукнуть его. – Перестань нести эту чушь!

– Нет, конечно, это ничего не значит, – проговорил муж. – Какой там запах, человек еще и не такое пережить способен. Не это меня волнует.

– Надо думать – ведь ничем особенным не пахнет.

– Ладно, – произнес он. – Дело в том, что я не испытываю угрызений совести, хотя предполагал, что буду. Сам не знаю, зачем я признался тебе в этом.

Миссис Адамс была глубоко тронута словами мужа, поэтому ответила с нежностью в голосе:

– Успокойся, любимый! Разве я тебе не твердила, что ты сам за себя порадуешься, когда все начнешь?

Адамс смущенно закашлялся, затем набил и зажег трубку.

– А меня это озадачивает, – медленно произнес он. – Да уж, загадка так загадка.

– В чем загадка-то?

– Как по мне, чуть не во всем.

Вдруг до их ушей донеслось пение, раздающееся со второго этажа. Свет в окне комнаты Элис потух, и дочь, все еще напевая, спускалась ждать друга на переднее крыльцо. «Mi chiamano Mimì»[11], – мурлыкала она, и от ее нежного голоса замирало сердце. Родители молча слушали, пока песню не прервал скрип проволочной ширмы, прикрывающей переднюю дверь: Элис вышла из дома.

– Ох и хорошо поет наша девочка! – сказал отец. – Что-то я не припоминаю, получалось ли у нее это делать лучше, чем сейчас.

– Она неспроста так хорошо запела, – откликнулась жена.

– Я догадался, – со вздохом продолжил отец. – Да, догадался. Думаешь…

– Влюбилась в него по самые уши!

– Так я и понял, – согласился Адамс, задумчиво посасывая трубку и слегка похмыкивая, одновременно весело и печально. – Впрочем, нам от этого не легче, да ведь?

– С чего бы, Вёрджил?

– Мы барахтаемся что есть сил, – сказал он, – чтобы ради нее дела поправить, и каков итог? Она просто продолжает делать то, что делала раньше, и сейчас того и гляди выпорхнет из гнездышка, оставив нас с тобой! Чем не загадка? Над ней я тоже голову ломаю.

– Ну, до планов на будущее у них еще не дошло.

– Но ты сама только что…

Миссис Адамс принялась отнекиваться:

– Помолвки-то не было. Она, конечно, состоится – он тоже по Элис с ума сходит, как она по нему, но…

– И что тогда не так?

– До седых волос дожил, а ума не нажил! – воскликнула жена и встала со стула. – Я-то пока помню.

– Что ты помнишь? О чем я, старый дурак, тебе напомнил?

– Забудь! – Она рассмеялась. – Ты-то тут при чем? Я про свое думаю. Насколько я понимаю, жених-то к нам в дом даже не заходил!

– Не заходил?

– Насколько мне известно, нет, – сказала женщина. – И мы, конечно, должны… – Она замешкалась, решая.

– Что мы должны?

– Кажется, мне надо срочно поговорить с Элис, – произнесла миссис Адамс. – Он редко приходит сюда так рано, полагаю, я успею.

И она устремилась прочь, оставив мужа разгадывать загадки.