Утром следующего дня Адамс вновь уехал на такси и к полудню завершил все, что намеревался сделать.

То, как быстро он работал, было удивительно и примечательно. Долгие годы, пока жена давила на него, принуждая уволиться, он держал слово, данное себе, да и ей тоже, никогда не уступать; а теперь, покорившись судьбе, ему оказалось нечего планировать, потому что все планы были детально продуманы и подготовлены в его голове, словно он многократно размышлял о шаге, который, по его мнению, никогда в жизни не сможет совершить.

Иногда он мечтал увеличить доход, обменяв те немногие имеющиеся у него облигации на «небольшое помещение под аренду», если вдруг подвернется нечто выгодное; он провел множество свободных от работы часов, прогуливаясь по неимоверно разросшемуся городу и окраинам, приглядывая идеальное «приобретение». Но того, что его могло бы устроить, так и не нашлось, однако он присмотрел кое-что другое.

Не слишком далеко от его дома находился неприглядный квартал из трущоб, некогда бывший заводским районом, но пришедший в упадок. Раньше там в основном располагались мелкие предприятия: некоторые давно закрылись, не пережив банкротства или пожара, другие переехали, оставив после себя пустые корпуса. Самой приличной из этих развалюх было кирпичное здание, под крышей которого одно время работала крупнейшая фабрика района, но и это строение, надолго покинутое, выглядело немного лучше, чем после пожара. Впрочем, Адамс частенько подсчитывал, какая сумма требуется для его восстановления.

Проходя мимо, он каждый раз с интересом глядел в его сторону, хотя полагал собственное любопытство праздным и никак не связанным с реальностью. «А вот это хорошо, – думал он. – Если у кого отыщется достаточный капитал, то тут получится организовать неплохое местечко. Например, для производства клея, если, конечно, забыть о щекотливости вопроса. Впрочем, денег уйдет уйма, я бы такое не потянул в одиночку… даже если бы мне это на ум пришло».

Напротив полуразрушенной фабрики простирался пустырь в пару акров или около того; на дальнем его краю располагался длинный цех из кирпича, облепленный обрывками театральных афиш и медицинской рекламы. К нему пристроили два деревянных флигеля, после чего там оказалось достаточно места для небольшого заводика. «Здесь у меня все уместится, – размышлял Адамс как-то раз при очередном осмотре района, проходя поблизости. – Да, такое я смог бы потянуть. Будь формула клея моей, а не чужой… или будь я не столь чистоплотен в данном вопросе, я бы выбрал этот уголок, тем паче много за него не попросят. Вот за фабрику через дорогу цену бы заломили, но за это… Не думаю, что мне это дорого встанет, скорее наоборот».

Потом, случайно столкнувшись со знакомым агентом по недвижимости, он навел справки – опять же, с его точки зрения, из чистого любопытства, и дела обстояли именно так, как он предполагал; разве что владельцы большого здания не хотели его сдавать, а соглашались только на продажу, да еще по такой цене, что Адамс невольно рассмеялся. Но длинный цех на ровной грунтовой площадке, как ему сообщили, можно было как купить, так и взять в аренду: хозяева мечтали «сбыть его с рук», если вдруг кто взять захочет.

И сейчас Адамс этого захотел, пусть и не увидев в том перста судьбы и не догадываясь, что некий сумрачный гений в глубинах подсознания уже давно предрек этот шаг и заранее все распланировал. Адамс приехал на такси еще раз взглянуть на помещение, после чего отправился в центр города заключать договор аренды, а домой, где его ждали жена с дочерью, успел к обеду.

– Работа движется, – сказал он им.

Он не преминул прихвастнуть своей решительностью, пояснив, что раз уж надо провернуть это распроклятое дело, «я обязан организовать все на высшем уровне». Он выглядел веселым, хотя веселость его носила немного лихорадочный характер, а когда за ним вскоре после обеда опять заехало такси, он сообщил, что собирается сделать все не только на высшем уровне, но и «чрезвычайно быстро». Элис проводила отца до входной двери, с тревогой на него посмотрела и спросила, не нуждается ли он в помощи. Адамс в ответ усмехнулся.

– Пожалуйста, позволь мне поехать с тобой, – попросила Элис. – Папа, по тебе не скажешь, что ты готов с головой нырнуть в дела, ты же только-только стал выздоравливать. Прошу, разреши сопровождать тебя на случай, если понадобится помощь… Вдруг ты почувствуешь себя хуже, тогда я о тебе позабочусь.

Адамс отклонил предложение, однако под ее давлением положил пузырек нашатыря в карман и пообещал использовать, если ощутит «слабость или что-то еще в этом роде». Он опять уехал, а на следующее утро в цехах уже трудились люди, хотя его и пугало жалованье, которое он пообещал им платить.

Он контролировал каждую деталь подготовительного процесса, подстегивая рабочих собственным примером и наставлениями, и в итоге получил несколько отказов совершать операции под его присмотром и одно увольнение, причем незамедлительное.

– Вы, капиталисты, воображаете, что человеку больше нечего делать, как ломать себе хребет, чтоб вы потом деньжищами расшвыривались, – громко заявил уволившийся. – Поберегитесь: заря пролетариев взойдет, и этот день близок, очень близок!

Но капиталист уже не слушал, удалившись на поиски человека, желающего занять место этого оратора.

К концу недели Адамс решил, что все вполне бодро движется вперед и немудрящее оборудование, необходимое для производства, практически готово. Однако прерываться на выходной день не хотелось. Как Адамс сообщил дочери, предположившей, что свободный день пойдет на пользу здоровью, ему не нужна никакая передышка.

Вечером того же дня он направился пешком к многоквартирному дому, в котором проживал Чарли Лор, и отдал другу письмо для личного вручения главе «Лэм и компания».

– Чарли, буду премного тебе благодарен, если ты отдашь бумаги лично в руки шефу, – подчеркнул он, уходя. – И не забудь рассказать, если он что-то про письмо скажет… И еще… Помнишь, ты обещал при случае замолвить за меня словечко?..

Старик Чарли заверил, что сделает все возможное, а когда миссис Лор, услышав звук закрывающейся двери, вышла с кухоньки, задумчиво произнес:

– Кожа да кости.

– Это ты про мистера Адамса? – уточнила жена.

– Про кого еще-то? – ответил он. – Про куропатку с обоев, что ли?

– Совсем плохо выглядит?

– Мне он не понравился, – проговорил муж. – Впрочем, мелкие да тощие парни частенько отличаются выносливостью. Он опять зайдет к нам в понедельник.

– Сам сказал?

– Нет. Но зайдет, вот увидишь. Примчится узнать, как отреагировал большой босс, когда я письмо передал. Думаю, я тоже был бы сам не свой на его месте.

– Ты-то с чего? И почему мистер Адамс должен волноваться?

Лор решил проявить сдержанность, естественную для мужчины, обнаружившего, что разговор по душам с женой внезапно оборачивается странными выводами с ее стороны.

– Ладно, пустяки, – сказал он. – Конечно, любой человек, начавший свое дело, будет некоторое время нервничать. Но завтра вечером он опять постучится в нашу дверь, помяни мое слово.

Предсказание сбылось: Адамс явился с визитом как раз тогда, когда миссис Лор относила на кухоньку грязные тарелки после ужина, но у Лора мало что нашлось рассказать ему.

– И звука не проронил, Вёрджил, ни единого. Я занес письмо в кабинет и отдал ему в руки, а он просто сел, прочитал – и все. Я уж стоял там, стоял, а он ко мне боком сидел и ни разу не повернулся, поэтому новостей у меня нет. Мне лишь известно, что письмо прочитано.

– Хорошо, но послушай, – нервно произнес Адамс. – Как бы…

– Что, Вёрдж?

– Ну, что он сказал, когда заговорил.

– Он ничего не говорил. По крайней мере пока я был в кабинете. Просто сел и прочитал. Медленно читал. Дошел до конца, вернулся к началу и прочитал еще раз. К этому времени там успело собраться несколько человек, и я был вынужден уйти.

Адамс вздохнул и неуверенно уставился в пол:

– Ну, Чарли, тогда я пойду домой. Ты не обманываешь, что не понял, о чем он, например, подумал?

– Вообще никаких предположений. Вёрдж, я тебе рассказал все, что знаю.

– Ясненько, – печально пробормотал Адамс. – Я тебе весьма признателен, Чарли Лор, весьма-весьма. Спокойной ночи.

И он, смущенный и расстроенный, ушел.

По дороге домой Адамс много размышлял, поэтому шел медленно и даже пару раз застывал неподвижно, сам того не осознавая, а дойдя до края тротуара и сворачивая на коротенькую дорожку через двор, он остановился на целую минуту. Постояв так, он грустно прошептал:

– Ох, знать бы заранее. Знать бы заранее, что ему там в голову придет.

Его вернул в реальность смех, доносящийся с крыльца.

– Папа! – весело воскликнула Элис. – Что ты там стоишь и бормочешь?

– Ласточка моя, ты здесь? – спросил он, направляясь к дому.

Ему навстречу со стула поднялся долговязый мужчина.

– Папа, это мистер Рассел.

Мужчины пожали друг другу руки, и Адамс пробубнил:

– Приятно познакомиться.

Они смотрели друг на друга в тусклом свете, льющемся сквозь матовое стекло двери. Молодой человек показался Адамсу сильным, модным и вежливым, а Рассел увидел сухонького старичка в мешковатом деловом костюме, с седыми усами, беспокойным взглядом умных глаз и радушными манерами.

– Чудесный вечер, – продолжил Адамс, отпуская руку гостя. – Чудесное время года, только вот не всегда погода радует, климат тут такой. Ладно… – Он прошел к двери. – Приятно вам провести время, – добавил он и скрылся в доме.

Элис рассмеялась:

– Полагаю, это самый старомодный человек в городе, и вы его чрезвычайно впечатлили, я-то уж заметила!

– Что за чушь! – сказал Рассел. – Кого вообще я могу впечатлить?

– Многих. Думаете, раз вы тихий, так и впечатлить никого не можете? Да вы сами не понимаете, какое впечатление производите. Мы, болтуны, все время только и делаем, что работаем на вас, молчунов.

– Конечно, мы всего-навсего зрители.

– Всего-навсего! – отозвалась она. – Мы только и живем ради вас, мы без вас жить не можем.

– Хорошо, если так, – сказал Рассел. – Это стало бы для нас обоих новым опытом, вы не находите?

– Вряд ли меня устроит такое, – легкомысленно прощебетала Элис. – Что-то мне подсказывает, что, когда закончится это лето, я еще поскучаю по вечерам, проведенным с вами. Мне точно будет их не хватать, заранее спасибо!

– Неужели вечера непременно закончатся? – спросил он.

– Все когда-нибудь заканчивается, разве нет?

Рассел улыбнулся.

– Давайте не будем заглядывать так далеко вперед, – предложил он. – Кто нас заставляет загодя думать о кладбище?

– Я и не думала. – Элис покачала головой. – Но наши летние вечера закончатся раньше, мистер Рассел.

– Почему?

– Боже мой! Вот оно – лаконичное красноречие: все сумели обозначить одним лишь словом! Забудьте, я не собираюсь сваливать это на вас. Однако отвечу: у меня есть нечто вроде дара предвидения, я всегда предугадываю грядущее.

– Бывает, – сказал он. – По-моему, такое есть у каждого, по крайней мере так кажется, ведь мало кто удивляется тому, что в итоге происходит. Возможно, все потому, что жизнь не очень похожа на театральную пьесу и многое приближается так постепенно, что мы успеваем свыкнуться.

– Нет, я уверена, что способна предвидеть более отдаленные события, – серьезно настаивала девушка. – И я не верю, что этим летним вечерам суждено длиться долго. Что-то этому помешает… кто-то помешает… кто-то что-то кому-то расскажет…

– И что с того?

Она чуть дрогнула и пожала плечами.

– Это вас изменит, – сказала она. – Я практически не сомневаюсь, что впереди меня ожидает нечто злое. После чего вы посмотрите на происходящее… другими глазами.

– Да что такое вы говорите!

– Вот увидите, – твердила она. – Я точно знаю, приближается что-то плохое!

– Кажется, вы вбили себе в голову совершенно нелестные мысли по поводу моей персоны, – заметил он.

– Неужели? Я вижу все как есть! В чем проблема?

– По-моему, вы представляете меня сделанным из какого-то хлипкого материала, подуй легкий ветерок – и я сломаюсь. Я вовсе не такой, каким вы меня видите, и если все дело в страхе перед людьми, готовыми совершить то, что мы лучше совершим сами, то бояться надо не вам, а мне. Мне стоит опасаться сплетника, который расскажет вам такую историю, после которой вы сразу поверите, что я профессиональный лжец.

– Нет. Мы оба знаем, что такого про вас не скажут. Мы оба знаем, что вы человек, о котором говорят только хорошо. – Она подняла руку, пытаясь заставить его не рассмеяться. – Что уж там, вы и впрямь хороший! Разве только чуть-чуть пококетничать любите, но у большинства молчунов имеется такая слабость… Так вышло, что вас все кругом нахваливают. Даже если это не так, то я об этом все равно не узнаю. Я как-то упоминала, что сейчас я личность непопулярная: ко мне больше никто не приходит. Единственный мужчина, который забегал ко мне за последний месяц, это страшный толстый коротышка Фрэнк Даулинг, но я велела ему передать, что меня нет дома. Видите, никто не сможет поведать мне, какой вы злодей.

– Тогда у меня для вас новость, – сказал Рассел. – Я ни от кого ничего про вас не услышу. Вас при мне даже не упоминают.

Элис издала комический крик ужаса:

– Меня поглотило забвение! Вероятно, я запамятовала, что сейчас в городе чуть не полмиллиона жителей. Значит, тут есть о ком поговорить, кроме меня?

– Только я ни о ком больше говорить не хочу. Тем не менее количество живущих здесь людей должно сослужить вам хорошую службу: оно освободит ваш разум от тягостной ноши. Да и я не совсем тот человек, каким вы меня считаете. Я лучше.

– И каким человеком я вас считаю?

– Таким, на которого разговоры воздействуют больше, чем поступки.

– То есть вы не такой?

– Не такой, – подтвердил Рассел. – Если вы захотите завершить наши летние вечера, вам придется самой меня прогонять.

– Кто-то другой для этого не сгодится?

– Нет.

Элис молча сидела, наклонившись вперед и упершись локтями в колени: она сцепила пальцы рук и прижала их к губам. Все еще не двигаясь, она прошептала:

– А я… и не собиралась!

Она опять замолчала, он тоже ничего не говорил, лишь смотрел на нее, и ему этого вполне хватало. Она вела себя так, как ведут себя только красивые девушки, но она и была красива, особенно в тусклом свете, создающем вокруг нее особый ореол. Возможно, такая красота мимолетна и навеяна любовными признаниями, которые чуть не сорвались с их уст, но красота присутствовала, и, хотя ее очарование в любой миг могло развеяться, тот, кто ее все же увидел, уже не мог позабыть ни ее, ни тот час, когда она его посетила.

– О чем вы думаете? – спросил Рассел.

Элис откинулась на спинку стула и ответила не сразу:

– Не знаю, я вообще сомневаюсь, думала ли я о чем-нибудь. По-моему, нет. Разве что почувствовала грусть и счастье одновременно.

– Даже так? Откуда же взялась грусть?

– Сами не догадываетесь? – спросила девушка. – Одни лишь маленькие дети могут быть счастливы без оговорок. Когда мы становимся старше, наши самые счастливые моменты всегда чем-то омрачены, подобно этой минуте: будто кто-то наигрывает печальный мотив – такой сладкий… и такой грустный!

– Но что делает его печальным для вас?

– Понятия не имею, – чуть веселее произнесла она. – Может, все из-за глупого предчувствия, которое нередко ко мне приходит. Может, так, а может, все из-за бедного папочки.

– Какая же вы смешная, но восхитительная девчонка! – Рассел улыбнулся. – А отцу-то вашему гораздо лучше, если он разгуливает по вечерам!

– Он слишком много ходит, – сказала Элис. – И по улице, и по своему новому заводу. Его уже не остановить. – Она рассмеялась и покачала головой. – Если уж человек решил стать мультимиллионером, то никакая семья тому не помеха. Будет ходить, сколько ему заблагорассудится, и никого не послушает.

– Согласен, – рассеянно произнес Рассел, а потом наклонился вперед. – Жаль, что вы не хотите объяснить мне, почему к вашему счастью примешивается грусть.

Пока Элис проливала свет на данную ситуацию, человек с амбициями стать мультимиллионером лег в постель, надеясь сразу заснуть и рано подняться для долгого рабочего дня. Но сна не было, и тогда Адамс встал, надел халат и шлепанцы и принялся мерить шагами комнату.

«Если б только знать, – вертелось в его голове. – Мне правда нужно знать, что он обо всем этом подумал».