Адамс подразумевал собственное беззаконие и собственный путь, ибо упрямый отказ сына виделся отцу одной из необъяснимых, но справедливых кар, обрушившихся на него как на отступника, избравшего такую дорогу.

– Господи боже ты мой! – стенал он, а затем, поддавшись негодованию, добавил: – Проклятущий мальчишка! Чертов идиот!

И в то же самое время он ощущал себя еще большим идиотом, потому что не смог сказать Уолтеру правду. Не смог заставить себя открыться, даже представив ситуацию в выгодном свете, а все потому, что и тогда он выглядел бы не лучшим образом.

Сильнее всего он сожалел, что когда-то, двадцать пять лет назад, поддавшись тщеславию и приливу нежности, выдал молодой супруге коммерческую тайну. Хотел похвастаться, кем теперь он становится и насколько король мира Д. А. Лэм доверяет его верности и способностям. Великому человеку пришла в голову идея, как он по секрету поведал юному Адамсу, «немного расширить сферу деятельности», имея в виду возможное получение прибыли от клея.

Он хотел разливать жидкий клей в пузырьки и торговать ими по низкой цене. «Такие вещи сами себя продают, – сказал он. – Сначала прибыль будет небольшая, но потом денег станет достаточно для начала рекламной кампании. Всем нужен клей, а если я предложу свой в удобной упаковке и недорого, то всякий его купит. Но это должен быть клей хорошего качества, лучшего, и как только мы научимся его делать, будем держать рот на замке, чтобы наш рецепт не украли. В прошлом месяце ко мне заходил человек: у него есть формула, которую он пообещал мне продать, но как кота в мешке. Он слишком торопился, и я заподозрил неладное, а потом выяснил, что формула ворованная: он работал на заводе, где клей разливали в крупную тару. Но нам все равно придется сделать более качественный клей. Я собираюсь поручить это тебе и Кэмпбеллу. У тебя отличная практическая хватка, к тому же ты парень осторожный, а Кэмпбелл – талантливый химик, посему вы, мальчики, должны справиться».

Он почти не ошибся в своих предположениях. Молодые люди работали в сарае недалеко от города, куда временами заезжал их неунывающий начальник поглядеть, какое зловонное варево в очередной раз они состряпали, и вскоре у них получилось сделать то, что заказал им Лэм. Но Кэмпбелл не спешил делиться открытием с хозяином.

«Я одно не понимаю, – говорил он Адамсу. – Почему то, что мы сделали, не считается нашим? Ну да, Лэм дал нам денег на материалы, но ему это обошлось очень дешево».

«Он же нам платит, – возражал Адамс, пришедший в ужас от хода мысли напарника. – Он заплатил, мы сделали. Открытие принадлежит ему и только ему».

«Это он так думает, – безрадостно отвечал Кэмпбелл. – Представь, вот мы ему все отдадим. Патента на формулу не будет, он откроет завод и начнет загребать деньги за наш счет, потому что без нас производства не организовать, просто так это рабочим не поручишь. Хотя я могу запросить высокое жалованье, но и ты проси столько же».

Однако высокой платы, столь милой их воображению, они так и не получили. Тем же летом Кэмпбелл умер от брюшного тифа, оставив Адамса и Лэма единственными обладателями нигде не записанной формулы, и Адамс, которому нравилось тешить себя мыслью о том, насколько великий человек начнет его ценить сейчас, поведал жене о своей уверенности, что, конечно, он станет главным на будущей клеевой фабрике. К сожалению, строительство предприятия так и осталось всего лишь в планах.

Лэм рассказал Адамсу, что его успели «увлечь другой деловой идеей». Кто-то из сыновей убедил его выпускать «пастилки от кашля» под названием Джеламский бальзам, и это превратилось для Лэма в прибыльное развлечение, а большего он от подобных проектов не ожидал. Как он любил говаривать Адамсу, напоминавшему ему о клее: «Все деньги, которые обычно хочется иметь, у меня есть». К тому же клеевой заводик можно открыть в любой момент, ведь формула надежно и безопасно хранилась у них двоих в памяти.

Время от времени Адамс пытался изыскивать возможность обсудить с патроном «маленькое побочное производство клея», но годы проходили, и Лэм, потакая другим своим увлечениям, потерял всякий интерес к делу. «Может, когда и начну. А если сам не начну, передам наследникам: это, конечно, полезный актив, он чего-нибудь да стоит. Хотя не исключено, что мы вернемся к клею вместе, ты да я».

Но солнце того благословенного дня упорно не желало восходить, время летело, Адамс видел, что работодателю все больше и больше прискучивали его довольно робкие напоминания, и он совсем перестал затрагивать тему. Лэм, вероятно, вообще позабыл о прежних планах, но, к сожалению Адамса, нашелся человек, который помнил все.

– Этот клей твой, – заявила жена, когда впервые предложила использовать формулу во имя процветания его самого и семьи. – У мистера Кэмпбелла, безусловно, имелось право на часть открытия, но он умер, не оставив наследников, поэтому все принадлежит одному тебе.

– Представь, что мистер Лэм нанял меня пилить деревья, – сказал Адамс. – Их ветки в этом случае мне принадлежат?

– Он не имеет никакого права отбирать у тебя изобретение и хоронить его, – возразила миссис Адамс. – Что ему проку от клея, если он ничего с ним не делает? Кому в этом мире от этого прок? Никому на свете! И кто пострадает, если вдруг ты возьмешь да используешь его для себя и своих детей? Никто на свете! Да и что Лэм с тобой сделает, если у него вдруг хватит свинства на тебя из-за этого разозлиться? Он пальцем не пошевелил, чтобы начать предприятие, а ты сам говоришь, что и в будущем не пошевелит. Так почему тогда ты лишаешь своих детей и жену благ, которые мог бы им дать?

– Потому что я честный человек, – ответил Адамс, но она и тут нашла чем его уесть.

Адамсу уже казалось, нет на свете таких слов, какими он мог бы достучаться до рассудка жены, а все, что она с такой яростью и упрямством твердила ему, звучало полным бредом. Сам он тоже, того не замечая, пичкал ее одним и тем же аргументом, упиравшимся в право собственности:

– Представь, что он нанял меня построить дом: будет ли готовый дом моим?

– Он не нанимал тебя ничего строить. Вы с Кэмпбеллом изобрели…

– Гляди, ты даешь кухарке мясо и овощи и платишь за приготовление супа: будет ли у нее право взять и продать его? Ты прекрасно знаешь ответ!

– Я знаю одно: если старик пытается заграбастать себе твое изобретение, он все равно что ворюга!

Эти страстные споры по вопросам этики всегда заканчивались ничем, и даже когда Адамс сдался, согласия меж супругами как не было, так и не стало. Но они хотя бы перестали ругаться по этому поводу: оказавшись вместе, они мрачнели, почти ничего не говорили и оба чувствовали неловкость.

Адамс начал выходить из дома и прогуливаться по зеленому дворику, а однажды в понедельник нанял такси и поехал в центр города, держась подальше от делового района, где высилась громадина «Лэм и компания». Он договорился о продаже отложенных на черный день облигаций и заложил дом. В пять часов вечера, по дороге обратно, Адамс заехал навестить старого приятеля, прослужившего у Лэма еще дольше, чем он.

Этот ветеран уже вернулся с работы и теперь сидел перед многоквартирником, в котором проживал; когда у обочины затормозила машина, он поднялся и с дружеским приветствием подошел к ней:

– Здравствуй, здравствуй, Вёрджил Адамс! Всегда подозревал в тебе толику авантюризма. Теперь, значит, катаешься в наемном автомобиле? Балуешь себя, а все потому, что еще, как я вижу, не выздоровел.

– Ошибся ты, Чарли Лор, я практически здоров, – сказал Адамс, выбираясь из такси и отвечая на рукопожатие. Потом попросил шофера подождать, а сам, держась за друга, проследовал к лавочке и опустился на нее. – Я уже довольно долго на ногах. Готов опять впрягаться в работу.

– Болезнь определенно тебя размягчила, – пошутил Лор. – Вот уж не ожидал, что и ты примешься кататься на такси! Насколько я помню, ты на экипажах никогда не ездил, разве что в похоронной процессии за чьим-нибудь катафалком. Что это на тебя нашло?

– Я решил открыть новую страницу в жизни, так уж выходит, – пояснил Адамс. – Дел у меня по горло, все надо утрясти побыстрее, иначе мне скоро жить станет не на что.

– Ты что такое болтаешь? Тебе бы сейчас окрепнуть да вернуться на старое место в контору.

– Ну… – Адамс замолчал, покашлял и медленно произнес: – Тут такое дело такое, Чарли Лор… Думаю, я туда больше не вернусь.

– Как? О чем ты говоришь?

– Да, не вернусь. Подумываю отпочковаться и начать собственный бизнес.

– Раздери меня черти! – Лор не скрывал удивления и принялся большим и указательным пальцами ворошить седые усы над распахнутым ртом, похожим на темную пещеру под покрытым ледяным инеем кустарником. – Никогда подобной белиберды не слыхивал! Я и так там самый древний работник, а если ты уйдешь, то из старой гвардии вообще никого не останется. И куда ты надумал податься?

– Ладно, скажу, но ты, прошу, помалкивай об этом, не хочу, чтобы кто-то узнал, пока я не открою дело: я планирую продавать жидкий клей.

Друг, по-прежнему теребя седые усы, в неодобрительном смущении воззрился на него.

– Клей? – повторил он за Адамсом. – Клей…

– Да. Я как бы уже давно обдумываю, не затеять ли что-то подобное.

– Хочешь продавать его от какой-нибудь конторы?

– Нет. Производить. Назовем это клеевым заводиком.

Лор все еще хмурился.

– Дай-ка сообразить, – проговорил он. – А сам старик разве не собирался делать нечто похожее?

Адамс наклонился вперед и принялся тереть колени, затем прокашлялся и ответил:

– Да, точно. Так и было. Когда-то, давным-давно.

– Я помню, – произнес Лор. – Он об этом, сдается мне, особо не распространялся, но в памяти всплывают слухи о некоем местечке, где ты с… как его там… по-моему, с Кэмпбеллом… Тот еще от тифа помер… Да, верно, с Кэмпбеллом… Разве старик вас с Кэмпбеллом не нанял частным образом проработать вопрос с клеем или что-то вроде того?

– Ты прав, да. – Адамс кивнул. – Я тогда тоже много чего про клей узнал.

– И с тех пор не забывал о нем, я не ошибся?

– Ну да. Держал в голове, кое-что новенькое о нем разузнавал.

Лор выглядел серьезным.

– Так, так, значит, смотри, – начал он. – Надеюсь, то, что ты затеял, никак не затронет права старика на то, что ты для него делал. Сам знаешь, какой он – либерал из либералов, широчайших взглядов и с полной свободой в действиях, и если он подумает, что задолжал кому-то хоть цент, то он, чтоб расплатиться, свою правую руку отрубит и на мясо продаст, если иного выхода не увидит; но если он поймет, что кто-то пытается его облапошить, то он обеих рук не пожалеет, лишь бы помешать этому. Ему уже восемьдесят стукнуло, он средств выбирать не станет! Не то чтоб я намекал на твой, Вёрджил, обман… Ты с дедом на короткой ноге, но даже тебе он подобного не простит. Я вот что хочу сказать: надеюсь, что у него и мысли не закрадется о возможном…

– Перестань, – перебил его Адамс. – Не верю, что он вообще об этом вспомнит, а если такое случится, то у него на меня обижаться настоящего права нет: я изменю производственный процесс, сильно улучшив клей, над которым мы с Кэмпбеллом работали.

– Это хорошо, – сказал Лор. – Без сомнения, ты знаешь, что делаешь: видит Бог, ты давно не мальчик! – Он печально усмехнулся. – Черт, но до чего же забавно… сидеть в конторе, когда тебя там уже не будет! Мы с тобой у них пережитками прошлого считаемся, молодежь на нас коситься начала, так что скучать по ушедшему придет в голову только мне… Ты старику уже доложил?

– Ну… – нехотя пробормотал Адамс. – Нет. Пока молчу. Подумал, сначала лучше с тобой посоветоваться.

– А я-то что сделать могу?

– Я решил написать ему письмо и через тебя передать.

– Боженьки! – воскликнул друг. – Почему, ради всего святого, ты сам не пойдешь и не сообщишь?

Адамс сильно смутился. Начал заикаться, кашлять, опять заикаться, сморщив лицо так, словно сейчас заплачет, но, наконец, ему удалось выдавить из себя виноватый смешок.

– Конечно, так было бы правильнее, но по какой-то причине мне кажется, что я не смогу… Не справлюсь с этим.

– Да с чего бы?

– Сложно объяснить… Представь, что ты всю жизнь проработал на одного и того же человека… Как-то неудобно говорить ему, что увольняешься… По крайней мере я на это никак не могу решиться. Нет, раз уж я настроился писать письмо, пусть так и будет, а тебя попрошу его ему передать.

– Ладно, я, пожалуй, тебе не отказывать не стану, – вежливо согласился Лор. – Но почему ты, черт возьми, не отправишь его по почте?

– Сам понимаешь, сначала оно попадет к клерку, потом к секретарше, да к кому только не попадет, – ответил Адамс. – А я хочу коснуться в нем пары деликатных вопросов: например, объяснить, что я придумал множество улучшений для производственного процесса, который помогал разрабатывать Кэмпбеллу, следуя указаниям, чтобы старик понял: это совершенной другой клей, никакого посягательства на его права не будет. Есть еще кое-что: я очень долго болел, а он все это время продолжал выплачивать мне жалованье, и, пока я лежал, набралась солидная сумма. В данных обстоятельствах я чувствую, что не могу уволиться, не расплатившись, поэтому я вложу в письмо чек, покрывающий все расходы Лэма на меня, и мне необходимо быть уверенным, что он получит его лично в руки. Если бы я послал письмо по почте, то оно прошло бы много через кого, потом концов не сыщешь. И последнее: если ты письмо вручишь, он, возможно, сразу его прочтет и что-нибудь скажет, а ты запомнишь – и передашь его слова мне.

– Хорошо, – согласился Лор. – Безусловно, лучше сделать так: передам ему письмо, расскажу тебе, как все было, если, конечно, он при мне его прокомментирует. Ты письмо уже написал?

– Нет, я привезу его тебе в конце недели. – Адамс пошел в сторону такси. – Но ты держи все в секрете, Чарли, особенно после передачи письма.

– Договорились.

– Чарли, я буду тебе очень и очень признателен. – Адамс подошел попрощаться к другу. – И сделай еще кое-что… если, конечно, ты не против. – Он говорил, а сам смотрел куда-то мимо Лора, и голос его дрожал. – Я работал… работал там много лет, хотя в последнее время пользы от меня было меньше, чем в начале, но я всегда старался честно служить нашей фирме. Если вдруг на меня там по-настоящему обидятся, ну, замолви за меня словечко… Если, конечно, захочешь.

Старый Чарли Лор заверил его, что замолвит, если будет такая возможность, а когда такси уехало, он поднялся в квартирку на третьем этаже и все время ворчал себе под нос, пока жена не спросила, что происходит.

– Старина Вёрджил Адамс, – сказал он. – Он встал на ноги после долгой болезни и, как по мне, начал вытворять такое, что лучше б он продолжал лежать в постели.

– Хочешь сказать, что он все еще болеет?

– Надеюсь, здоровье к нему вернется, – нахмурившись, пробурчал Лор.

– Так что с ним такое? Думаешь, он сошел с ума?

– Боженьки, вы, женщины, на выводы горазды! – воскликнул муж.

– А к какому выводу я должна была прийти?

– Люди могут болеть чем-то, что сказывается на их рассудке, верно? Но при этом они с ума не сходят, понимаешь?

– То есть у бедняги что-то не так с рассудком?

– Нет же, я вообще не то имел в виду, – неуверенно проговорил Лор, но объяснять дальше не стал.

* * *

Адамс посвятил остаток вечера сочинению письма, и это беспокойное занятие еще не завершилось, когда в одиннадцать часов на лестнице раздались шаги Элис. Она тихонько напевала что-то, и Адамс, не веря, прислушался; ручка застыла в руке, рот приоткрылся, словно до ушей долетали неслыханные доселе шумы. Мужчина положил ручку на промокашку, подошел к двери и высунулся навстречу приближающейся девушке.

– Ласточка моя, ты сегодня в хорошем настроении, – сказал он. – Чем занималась?

– Просто сидела на крылечке, папочка.

– Одна-одинешенька?

– Нет. Приходил мистер Рассел.

– Мистер Рассел? – Адамс притворился удивленным. – И о чем же вы до такого позднего часа толковали, чем он тебя развлекал?

Элис весело рассмеялась:

– Папа, ты меня совершенно не знаешь!

– Это почему?

– Потому что говорю всегда только я.

– Ты что, ему и словечка за весь вечер вставить не дала?

– Да нет, иногда вставлял.

Адамс взял ее за руку и погладил:

– И что он тебе говорил?

Элис счастливо взглянула на отца и поцеловала его.

– Не то, что ты думаешь!

Она засмеялась, ласково коснулась его щеки и, кружась и пританцовывая, прошла по коридору к себе в спальню, не забыв присесть в реверансе, когда закрывала дверь.

Адамс вернулся к письму с легким сердцем; с самого своего рождения Элис была отрадой для его души, как он ее сам называл: все, что он делал, было ради нее.

Он улыбнулся, взял ручку и приступил к новому черновику мучительного письма, но вскоре озадаченно замер. Казалось, Элис вполне устраивает текущее положение вещей. Тогда зачем жена заставляет его делать «этот новый шаг», которому он так долго сопротивлялся?

Ему оставалось лишь вздыхать, недоумевая. «Жизнь – штука странная», – подумал он, но отступать было поздно. И хотя рассудок противился окончательному решению, Адамс был вынужден идти вперед.