Никто из ее знакомых, уверяла Элис, и знакомых Рассела не увидит их вместе в парке или в захудалом районе, однако даже с учетом того, что возвращались они такими же неприглядными окрестностями, их заметил человек, знающий обоих. Вдобавок, к удивлению Рассела и к вящему огорчению Элис, они тоже его заметили.

Об этой обнищавшей улице ходили весьма сомнительные слухи, что, однако, не мешало большей части ее обитателей оставаться честными людьми. Но нашей паре все же пришлось пройти мимо нескольких домов с дурной репутацией, а навстречу им попался вполне приличный с виду работающий господин с торчащей из кармана не вполне приличной книжонкой. Поблизости расположились три-четыре одноэтажных магазинчика с заляпанными вывесками, и ничего дурного на них написано вроде бы не было: первой стояла табачная лавка, потом лавка старьевщика, а за ней продавались «сигары и безалкогольные напитки». Впрочем, и самый доверчивый гражданин, узрев эти витрины, тотчас бы задумался, не обманывают ли его, ибо искусство современной торговли состоит в том, чтобы привлечь взгляд, и, если в глазах вспыхнет интерес, ноги не заставят себя ждать; но ни предполагаемый табачник, ни его соседи давно не утруждали себя мойкой стекол, а на прозрачных частях входных дверей красовались непрозрачные занавески. Таким образом, полутемные помещения были намеренно спрятаны от общественного взора, ослепленного дневным светом и не способного проникнуть внутрь сквозь замутненные амбразуры. Внешнее отсутствие деловой хватки подсказывало нечто иное, заставляющее позабыть о фасаде: надписи здесь лучше не читать, ибо и так всем понятно, что пыльные и мрачные торговые залы – лишь прикрытие для ярко освещенных задних комнат, а там и крепкая выпивка, и азартные игры, и развеселые девицы.

Ничто не могло казаться невиннее спокойствия, с коим те притоны прикрывали себя: с простодушным бесстыдством они теснились единым рядом, замыкаемым дружественной цирюльней, во многом подобной им. За ними вставали перемазанные сажей двухэтажные многоквартирники: когда неразросшийся город был еще солиден и не стар, люди с удовольствием в них селились. Теперь все они несли на себе клеймо: «Сдаются комнаты» – и оттого имели неприятный и заброшенный вид, как любое здание, полное людей и не являющееся чьим-то домом. В этих зданиях тоже чувствовался подвох, словно они, как те фальшивые магазинчики, тайком предлагали нечто запретное.

У дома рядом с цирюльней была просторная резная веранда, на которой в лучшие времена по воскресным вечерам восседал отец семейства и глазел на проезжающие мимо экипажи, обмахиваясь веером из пальмовых листьев, а когда зажигались звезды, его дочь слушала на ней мандолину и игривые комплименты. Но сейчас, хотя там по-прежнему толпилась молодежь, эти молодые люди и веранда производили удручающее впечатление. Несколько парней, отдыхающих на воздухе ясным днем, явно проводили ночи в прокуренных бильярдных. Они предпочитали кепки шляпам, а их костюмы в обтяжку, пошитые одним и тем же портным, как на подбор пестрели пасхальными красками и поражали воображение косыми карманами и накладными поясами. Другой общей чертой было выражение лиц, и у Элис, даже в потоке собственных размышлений, проскользнуло невольное отвращение к ним.

Веранда находилась метрах в четырех от тротуара, и, когда девушка в сопровождении кавалера подошла поближе и заметила компанию, ее настроение упало прежде, чем она поняла, что парни сильно напоминают ей одного знакомого. Потом она увидела их презрительные ухмылки. Парни ухмылялись не в ее сторону, а так, по привычке: кривенько, будто удерживая в углу рта сигаретку, и с апатией смотрели на всех свысока. Элис сразу подумала об Уолтере, и стоило ей лишь нахмурить лоб от этой внезапной мысли, как в открытой двери дома появился брат собственной персоной. У него на голове была соломенная шляпа, а в руке – пальмовая трость с костяным набалдашником: Элис все-таки решила, что аксессуар ей не подходит, и отдала юноше. Уолтер пребывал в прекрасном настроении, крутил трость между пальцами, будто барабанную палочку, и громко насвистывал.

К тому же он появился не в одиночестве. Его сопровождала тощая девица, словно сошедшая с безвкусной черно-белой афиши: черное платье, жиденькое черное боа, черные чулки, белые туфли, огромная черная шляпа, надвинутая на черные глаза, так, что из-под полей виднелись только белые, как известка, щеки с подбородком; подбородок методично двигался в процессе пережевывания резинки.

Компания на веранде оказалась знакома с этой парочкой и поприветствовала их дружным гоготанием, а один затянул противным голоском:

Девица расхихикалась:

– Божечки, а как вы догадались? – И вдруг спросила: – Ты чего, Уолли?

Уолтер уставился на сестру, потом чуть осклабился и кивнул Расселу, приподнявшему шляпу в знак приветствия. Элис издала невнятное восклицание, ускорила шаг и прикусила губу, но отнюдь не для того, чтобы выглядеть мечтательной, а сдерживая злые слезы.

Рассел весело засмеялся.

– Ваш брат, безусловно, тянется ко всему черному, – сказал он. – У этой девицы, видимо, и язык такой же.

Но Элис успела позабыть, как сама рассказывала о любви к «черным анекдотам», когда описывала странности Уолтера, и ничего не поняла.

– Что? – охрипшим голосом произнесла она.

– Разве вы не помните? Он хочет стать писателем и потому изучает людские типы и их речь?

Девушка ответила, не глядя на спутника:

– Полагаю, его литературные пристрастия не имеют никакого отношения к этому случаю!

– Я бы не был столь уверен. Он ничуть не смутился. Заметив нас, он повел себя совершенно спокойно.

– Но разве это не хуже?

– А должно быть? – искренне удивился Рассел. – Он просто не видит в ситуации ничего предосудительного. Парни в его возрасте много непонятного творят, в какие только тяжкие ни пускаются, а затем вырастают. Ваш брат, полагаю, любит странных людей, и не исключено, что он искренне объяснил вам эту свою тягу литературными мотивами. Мы все проходили через подобное…

– Благодарю, мистер Рассел, – перебила его Элис. – Ни слова больше.

Он посмотрел в ее зардевшееся лицо и округлившиеся глаза: в своем негодовании она выглядела еще привлекательней. Именно так и должны вести себя хорошие сестры, подумал он, не поняв, что на самом деле она злилась вовсе не на Уолтера. Рассел попытался продолжить:

– Не принимайте все близко к сердцу, это правда пустяки.

Элис покачала головой, и они молча пошли дальше. Она ни разу не взглянула на спутника до самого ее дома. Стоя перед дверью, она на мгновение подняла глаза, а потом сразу опустила их.

– Все плохо, да? – тихо сказала девушка.

– Что «плохо»?

– Наша прогулка… ну, все. Почему-то так всегда случается.

– О чем это вы?

– Все всегда плохо заканчивается.

Рассел только засмеялся, а Элис, по-прежнему не глядя ему в лицо, внезапно протянула руку, а когда он ее сжал, то почувствовал ответное, быстрое и крепкое, пожатие, словно она страстно благодарила его за доброту. Не успел он и слова сказать, как она исчезла внутри дома.

* * *

Очутившись в спальне и заперев дверь, Элис не проследовала к своему зеркалу, а упала ничком на кровать, не думая, помнут ли подушки ее шляпку. Злость сменилась настоящим горем: она оплакивала ужасный конец прекрасного дня, оплакивала «конец всего», как ей тогда казалось. Но постепенно Элис взяла себя в руки, а когда в дверь неожиданно постучалась мать, она ее сразу впустила. Миссис Адамс посмотрела на дочь и мгновенно все поняла:

– Бедненькая моя! Не обидел ли…

Элис рассказала ей о случившемся.

– Теперь ты знаешь… знаешь, мама, как я при этом выглядела, – срывающимся голосом закончила свою повесть девушка. – Я пыталась сгладить жуткое поведение Уолтера на балу выдумкой о его «литературных наклонностях», но такое не скроешь при всем желании – и он сейчас думает, что я вру и про другие вещи!

– Нет же, нет! – возразила миссис Адамс. – Как ты не понимаешь? Самое худшее, о чем он может подумать, так это, что Уолтер рассказывает тебе байки, почему любит общаться со всякими ужасными людьми, и ты ему веришь. Вот и все, о чем он подумает, понимаешь?

В мокрых от слез глазах Элис засветилась робкая надежда.

– Ты правда так считаешь, мам?

– Я сужу по тому, что услышала от тебя же, отсюда моя уверенность. Он не сказал тебе, хочет ли опять прийти?

– Н-нет, – пробормотала дочь. – Но, по-моему, он не против. По крайней мере, я начинаю так думать. Он… – Элис замолчала.

– Насколько я вижу, он весьма приятный молодой человек, – заметила матушка.

Девушка еще немного помолчала, а потом на ее ресницах вновь повисли слезы.

– Он такой… милый! – произнесла она.

Миссис Адамс кивнула:

– Он не говорил тебе, была помолвка или нет?

– Не говорил. Но я знаю, что не было. Возможно, когда он впервые сюда пришел, такие планы имелись, но после – уже вряд ли.

– Милдред Палмер, подозреваю, от помолвки не отказалась бы, тут и гадать нечего! – искренне и довольно торжественно сказала мать, но Элис, не поднимая головы, прошептала:

– Никто бы… не отказался.

Она сделала это едва слышно, и мать погладила ее по плечу.

– Не переживай. Все будет хорошо, не бойся, Элис. Неужто ты не видишь, что в сравнении с любой в этом городе ты настоящая королева? Если парень без предрассудков и с головой, то ему хватит одного взгляда на тебя, чтобы…

Но Элис отодвинула ее ласковую руку:

– Мам, давай не будем. Я удивлена, что он вообще на меня посмотрел. А если он придет после того, как увидел Уолтера с той жуткой компанией…

– Успокойся! – перебила ее миссис Адамс и печально добавила: – Уверена, Уолтер – хороший мальчик…

– Ты уверена? – с неожиданным напором вскричала Элис. – Точно уверена?

– Да, он хороший, точно… а если и нет, то это не его вина. А моя.

– Какая чепуха!

– Нет, это так! Я воспитывала его хорошим, видит Бог; и был он самым лучшим мальчиком, которого я в жизни встречала. Возвращался из воскресной школы и сразу ко мне бежал, чтобы мы вместе повторили урок; и чуть не до шестнадцати лет разрешал мне входить в свою комнату вечером послушать, как он молится. Большинство мальчишек не разрешают, по меньшей мере, в таком возрасте уже не разрешают. Я так старалась воспитывать его правильно – и если что-то пошло иначе, то виновата в этом я.

– Почему? Ты же только что сказала…

– Это я не заставила отца решиться… на тот самый шаг. Заставила бы, тогда и Уолтер имел бы все те преимущества, что есть у других…

– Ой, мама, не надо, прошу! – взмолилась Элис. – Давай не будем опять про это. Важнее придумать, что нам сейчас с ним делать. Неужели позволим ему продолжать нас позорить?

Миссис Адамс глубоко вздохнула.

– Представления не имею, как нам быть, – с несчастным видом призналась она. – Твой отец так расстраивается из-за… из-за грядущих перемен… Даже не знаю, стоит ли нам…

– Хватит! Прежде всего не надо огорчать отца. И с Уолтером обязательно нужно что-то делать.

– Но что? – беспомощно спросила мать. – Что делать-то?

Элис честно ответила, что пока сама не знает.

* * *

Часом позже, за ужином, Уолтер с привычным прищуром раз за разом смотрел на Элис, напрасно пытаясь ее задеть: он все ждал, когда она, так сказать, «взовьется», и успел приготовить краткую и искреннюю речь в защиту своего образа жизни, завершающуюся вопросом, а стоит ли вообще в данной ситуации кое-кому соваться в его частные дела. Но Элис ничего не говорила, а родители молчали вместе с ней. Уолтер было решил, что атака не состоится, но понял, как ошибся, когда отец, который ел мало и неохотно, поднялся из-за стола и обратился к сыну:

– Уолтер, когда закончишь, будь добр, поднимись ко мне в комнату. Я хочу кое-что тебе сказать.

Уолтер бросил недобрый взгляд на безучастную сестру и повернулся к отцу.

– Давай завтра, – предложил он. – Нынче суббота, у меня свиданка.

– Нет. – Адамс нахмурился. – Сначала ты поднимешься к мне, остальное потом. Это важно.

– Хорошо, к тому же я наелся, – ответил Уолтер. – У меня есть пара минут. Поговорим по-быстрому.

Он проследовал за отцом на второй этаж; когда они вошли в комнату, Адамс закрыл дверь, сел на кресло и принялся тереть колени.

– Ревматизм? – будто бы посочувствовал сын. – Про него говорить будем?

– Нет, – отрезал Адамс и умолк: казалось, он не знает, как начать, и Уолтер решил ему помочь:

– Выкладывай уже. Вываливай все, что на уме, как будто меня это волнует! Ты меня ничем не пробьешь, так зачем пытаться? Элис прискакала домой и растрещала, что видела, как я околачиваюсь с развеселой компашкой, а ты…

– Элис? – Отец откровенно удивился. – Элис тут ни при чем.

– Неужели она не донесла…

– Я вообще не разговаривал с ней сегодня.

– Ага, понял, – сказал Уолтер. – Она растрезвонила матери, а та рассказала тебе.

– Нет, мне никто ничего не рассказывал. А должны были?

Уолтер осклабился.

– Нет, там пустяки, – ответил он. – Я сегодня днем шел купить своей девчонке стекляшку, которую ей проспорил; вдруг вижу, идет Элис с этим важным-преважным Расселом, вот и подумал, что она, поди, теперь на меня дуется. Сестричка хочет, чтоб я был вроде тех парней, которые ей по душе, а я таких терпеть не могу. Поэтому и решил, что она вас из-за меня взбаламутила.

– Нет же, – раздраженно сказал отец. – Ничего об этом не знаю и знать не желаю. Нам нужно поговорить о серьезных вещах.

Он опять умолк, и Уолтер не выдержал:

– Давай же, начинай, я слушаю.

– Дело такое, – с тяжелым сердцем произнес Адамс. – Это про открытие предприятия по производству клея. Твоя мама про него тебе говорила, ведь так?

– Она говорила, что ты увольняешься из конторы и собираешься основать клеевой заводик. Больше ничего не припоминаю, у меня собственных дел по горло.

– Это и твое дело тоже. – Отец сдвинул брови. – Ты не можешь продолжать работать на Лэмов.

Уолтер немного опешил:

– В каком смысле «не могу»? С чего бы вдруг?

– Ты будешь мне помогать, – медленно пояснил мужчина, морщины на лбу стали глубже, словно разговор давался ему с огромным трудом. – Придется приложить много усилий, чтобы поставить бизнес на ноги.

– Угу! Еще бы не много! – Уолтер недоверчиво смотрел на отца. – Послушай, как-то это все неожиданно – то, что ты затеял. Тебя мать, что ли, подстегивает? Ты понимаешь, каково затевать новое дело в наши дни?

– Да, я все прекрасно понимаю, – ответил Адамс. – Про этот бизнес уж точно.

– С чего бы?

– Я долго его изучал. Я не боюсь наделать ошибок, но работа предстоит тяжелая, и тебе придется вложить в него самого себя целиком и полностью.

У Уолтера перехватило дыхание, губы задергались, но ему удалось сохранить спокойствие.

– Ага, вложусь, – сказал он.

– Конечно, а как иначе, – проговорил Адамс, не замечая иронии сына. – Это потребует от тебя всей твоей энергии, а от меня – всех остатков сил, а еще – каждого цента из того немногого, что я скопил за долгие годы. И наш дом я намерен заложить. Все к тому идет, мне не отвертеться, поэтому к концу следующей недели ты должен уволиться из фирмы Лэма.

– Ты уверен? – Уолтер повысил голос, почти перейдя на крик. – Мне точно нужно оттуда увольняться? – Он со злостью шагнул вперед. – Послушай! Я не собираюсь уходить от Лэма. Не уволюсь я оттуда, останусь на месте, ты меня понял?

Адамс удивленно смотрел на него.

– Ты уволишься оттуда к следующей субботе, – повторил он. – Ты нужен мне.

– Ничего ты от меня не дождешься. Ты платить-то мне собираешься?

– Я буду платить тебе примерно столько же, сколько ты получаешь там.

– Тогда найми кого-нибудь другого, лично я про клей ничего не знаю. Найми знающего человека.

– Нет. Ты просто обязан…

Уолтер со всей яростью накинулся на него:

– Не рассказывай мне про мои обязанности! Мне они получше тебя известны! Я остаюсь работать на Лэма!

Обозленный отец встал с кресла:

– Ты будешь делать то, что я тебе прикажу. Ты не можешь там оставаться.

– Почему же?

– Потому что я не позволю.

– Послушай! Не позволяй сколько влезет: я своего решения не переменю.

Тут отец горько рассмеялся:

– Это они тебе не позволят, Уолтер! Как только узнают, что я ухожу, вышвырнут тебя на улицу.

– С чего это вдруг? Уж не думаешь ли ты, что твой уход разобьет им сердце?

– Уверяю тебя, они там моего сына терпеть не будут, – настаивал отец, уже на повышенных тонах.

– Велика важность, уйдешь ты оттуда или нет.

– Достаточно велика, раз они и тебя вышвырнут, милый мой!

– Ладно, тогда хоть причину объясни.

– Вышвырнут – и все!

– Угу, твердишь одно и то же, – хмыкнул Уолтер, – а стоит мне тебя спросить о причине, опять заводишь эту шарманку! И яснее мне не становится, так-то!

Адамс охнул, схватился за голову и начал нарезать круги по комнате. Он совершенно не ожидал от Уолтера отказа и, столкнувшись с такой реакцией, почувствовал себя слабым: силы будто покинули его, и он только и мог что злобно бормотать одно и то же, а от этого, как заметил парень, яснее не становилось.

– Ох уж, да уж! – бубнил он. – Ох, черт, ах!

Уолтер, обычно смуглый, стал белым как бумага: он, прищурившись, наблюдал за отцом и внезапно принял решение.

– Послушай, – начал он. – Когда ты говоришь, что мое увольнение последует сразу за твоим уходом, ты напоминаешь тех людей, которых обычно держат взаперти. Понятия не имею, откуда в твоей голове подобные мысли. Руководство «Лэм и компания» даже не заметит, что тебя там больше нет. Увидишь, я могу там работать, сколько захочу. Но скажу тебе вот что: заинтересуй меня, и я все брошу и пойду работать на твой клеевой заводик.

Адамс резко прервал движение и воззрился на сына:

– Заинтересовать тебя? Это чем же?

– Мне прямо сейчас не помешали бы три сотни долларов, – сказал Уолтер. – Дай мне их, и я уволюсь и пойду работать на тебя. Не дашь, тогда, клянусь, тебе меня не заполучить!

– Ты сошел с ума?

– А что, триста долларов нужны только сумасшедшим?

– Да, – ответил Адамс. – Только сумасшедшие могут просить столько у меня, когда я каждый цент берегу, чтобы потом превратить его в доллар!

– То есть не дашь?

Адамс взорвался:

– Ну ты и дурак! Как будто я могу швырнуть три сотни на ветер, тем более сверх того, что я собрался тебе платить! Неужто у тебя не хватает разумения понять, что за такую сумму я найму человека, которому ты в подметки не годишься? Нашел время у меня три сотни выпрашивать! Да и зачем? Стекляшки своим «девчонкам» покупать? Постыдился бы. Дай, говорит, мне взятку, чтоб я себе и собственной семье помогать начал!

– У тебя последний шанс: или делаешь то, что я хочу, или я не делаю того, что хочешь ты, – сказал Уолтер. – И больше меня о таком не проси, потому как…

Адамс в гневе перебил его:

– Попросить тебя еще раз! Дорогой мой мальчик, даже не надейся! Все, о чем я тебя попрошу, это убраться прочь из моей комнаты.

– Послушай-ка меня, – спокойно произнес Уолтер, и кривая улыбочка исказила его бледное лицо. – Послушай: насколько я понимаю, если я буду подыхать и попрошу у тебя три сотни, ты мне их не дашь, верно?

– Меня от тебя тошнит, – сказал расстроенный отец. – Убирайся отсюда.

Уолтер вышел, насвистывая, а Адамс, когда закрылась дверь, опустился в свое старое кресло.

– Ох уж, да уж! – стонал он. – О, Бог ты мой, Бог ты мой! Путь же беззаконных жесток…[10]