Послезавтра, в назначенное время, радостно светило солнце. Было прохладно, но не холодно: в самый раз для прогулок. Позолоченный лучами воздух казался таким живым, что чуть не искрился. Артуру Расселу выдавшийся денек представлялся любезной, веселой подружкой, хотя настоящая подружка рядом нравилась ему гораздо больше. Элис, красивая как никогда, сыпала остроумнейшими шутками, одаривала своего спутника мечтательными улыбками и вообще приводила его в восторг.

– Вы такая счастливая, легко догадаться, что отец ваш хорошо себя чувствует, – сказал он ей.

– Да, по крайней мере сегодня, – ответила Элис. – Впрочем, у меня есть и иные поводы веселиться.

– Какие, например?

– Точно! – воскликнула она и с ласковой усмешкой посмотрела на него. – Именно что «например».

– Ну же, продолжайте, – попросил он.

– Вы только этого и ждете.

– От вас? Чего же?

– Кое-чего – для себя!

В подобных беседах, когда каждое слово способно мгновенно обрести новое значение, тщательно подчеркнутое выразительным жестом, Элис не было равных; она искусно плела нить разговора, оставляя спутнику свободу (одно из великих достоинств подобного стиля) выбирать, насколько глубоко он стремится вникнуть в ее мысли. Расселу и самому теперь нравилось говорить одними намеками: будучи по природе лишенным кокетства, он вдруг понял, что единственными по-настоящему интересными моментами его жизни были те, когда Элис Адамс заигрывала с ним. К счастью, она ни на секунду не переставала угождать ему этим способом. Какой бы серьезной она ни выглядела и о чем бы ни говорила, все оборачивалось флиртом.

Рассел, предвидя скучный вечер, пытался взять от прогулки как можно больше и чуть погодя коснулся запретной темы:

– По поводу бала у мисс Лэм… Раз вашему отцу стало лучше…

Элис чуть покраснела:

– Перестаньте! Мы договорились об этом не упоминать.

– Да, но раз его самочувствие улучшилось…

Девушка покачала головой:

– А завтра ему станет хуже. У него всегда так: день хороший, день плохой, особенно когда он вдруг возомнит себя почти здоровым – как сегодня, например.

– Но если на этот раз все будет иначе… – настаивал Рассел. – Неужели вы не захотите пойти, если завтра вечером ухудшения не случится? Зачем тянуть с решением до последней минуты?

Элис всплеснула руками:

– Вот ведь беда! Кому какое дело, пойдет Элис Адамс танцевать или нет?

– Я думал, что вы поняли, как я огорчусь, если вас там не увижу.

– Конечно-конечно! – поддразнила она его.

– Это действительно так! Я давно охладел к балам, но если вы туда придете…

– Вы тоже можете не пойти, – предложила она. – Но вы, однако, туда собираетесь!

– К сожалению, я обязан быть там. Боюсь, мое присутствие – это необходимое условие. Мисс Лэм, будучи другом семьи…

– Ага, так этот бал она дает в вашу честь! Понятно! Тут не обошлось без Милдред?

Она заметила, как он слегка покраснел.

– Понимаете, все потому, что я прихожусь ей родней…

– Безусловно! Вы прекрасно проведете время. Генриетта проследит, чтобы вы, бедняжка, танцевали не только с мисс Даулинг!

– Но я-то хочу, чтобы все видели, как я танцую с вами! Возможно, ваш отец…

– Подождите! – Она нахмурилась, размышляя, стоит ли сказать ему нечто важное; потом, видимо, решив, что стоит, продолжила: – Вы действительно хотите знать правду?

– Только если она не слишком удручает.

– Это вообще не связано с вами лично, – сказала Элис. – Конечно, я хочу пойти и танцевать… хотя вы пока сами не понимаете, что не сможете уделить мне много времени.

– Почему же, я…

– Забудьте! – Она улыбнулась. – Не пытайтесь понять. Даже если папа завтра хорошо себя почувствует, я вряд ли приду. Больше того, я точно знаю, что не приду. Есть другая причина, не только здоровье отца.

– Какая же?

– Честно говоря, я не в ладах с Генриеттой Лэм. Так сложилось, что мне не нравится она, а ей, соответственно, не нравлюсь я. Я никогда не приглашаю ее к себе и глубоко сомневаюсь, что она позовет меня на свой вечер.

Объяснение настолько понравилось Элис, что представилось выходом из неловкого положения; оставалось лишь удивляться, как она не додумалась до этого раньше: надо было сразу рассказать Расселу об их неприязни, и вопрос с приглашением решился бы в один миг. Больше того, зря она рассказала ему и о другом: не нужно было с самого начала упоминать, как балует ее заботливый отец, якобы способный себе такое позволить, – но теперь было поздно исправлять сделанное и следовало продолжать играть взятую на себя роль. Правда – обычно вещь простая, посему ее противоположность, дабы не обернуться провалом, тоже не должна быть сложной; однако приверженцы этой противоположности, подобные Элис, слишком часто идут на поводу у эмоций и теряются в хитросплетениях.

– Будет невежливо с моей стороны заявиться к ней в дом, – продолжила девушка, – ведь я же не хочу, чтобы она приходила ко мне. Никогда ее не любила. Генриетте, как мне видится, не хватает того, что другие считают естественным: например, ей бы почаще думать о смерти отца, который души в ней не чаял. Он умер за одиннадцать месяцев и двадцать семь дней до вечера у вашей кузины, но дочка не пожелала ждать несколько дней до полного года и пришла танцевать.

Элис замолчала, а затем горько усмехнулась:

– Что я за кошмарный человек!

– Вы?

– Наговариваю на нее перед вами, а она-то устраивает торжественный вечер в вашу честь! Хотя она будет точно так же наговаривать на меня… Кто знает, кем она меня выставит! И правильно сделает… Но мне бы этого не хотелось!

Закончив, Элис позволила своей милой, затянутой в белую перчатку ручке на мгновение задержаться на его руке. Он же, с теплым чувством, не преминул заметить это.

– Не хочу поступать несправедливо, – продолжила девушка и украсила трогательную речь огорченной улыбкой. – Я бы о ней никому дурного слова не сказала, но вы – исключение! Мне больно думать, что кто-то станет говорить плохо обо мне перед вами… Поэтому не могли бы вы пообещать, что не дадите Генриетте такой возможности?

Все было проделано с очарованием, искренне сочетающим самоиронию и проникновенность, и Расселу невольно захотелось воскликнуть: «Милая вы моя!» – потому что все иное прозвучало бы неуместно. Но он сдержал порыв, избрав более консервативное выражение эмоций:

– Не могу представить, что кто-то говорит о вас недоброе… а не хвалит вас.

– Разве вам кто-то меня похвалил? – быстро парировала Элис.

– Я ни с кем о вас не разговаривал, но если бы такое случилось, то я уверен, они…

– Нет же! – перебила девушка. – Вы пока не поняли, в какой городок попали. Поймете – удивитесь, ведь мы тут особенные. Жуть что друг про друга ляпнуть можем! Неужели я вам этого не доказала, разговорившись про Генриетту? Я не рассказала вам про нее ничего по-настоящему плохого, но это только потому, что я не такая, как большинство местных жителей. Они не останавливаются ни перед чем: если им мало ужасной правды, то они что-нибудь досочинят – о да, в этом им нет равных! Мне просто хочется, чтобы они не придумывали лишнего про меня – и не рассказывали этого вам.

– И что такого, если расскажут? Я же пойму, что они врут.

– Им все равно, что вы там поймете, – сказала она. – Угу, они в любом случае внесут свой вклад. В том-то и беда, нам никогда не по нутру то, на чем мы увидели пятна, даже если мы их сразу стерли; стоит заметить изъян, как все портится, а кое-что можно замарать и пустяком. Например, мнение мужчины о девушке. Вам бы хотелось испортить свое впечатление обо мне, мистер Рассел?

– Кажется, оно уже недосягаемо, – беззаботно ответил он.

– Такого не бывает, – возразила Элис.

– Почему?

– Потому что быть не может. Мужчины редко меняют мнение друг о друге, а если меняют, то воспринимают это как великое событие и принимаются про это говорить так, словно произошло нечто важное. Однако стоит девушке пройтись по центральной улице с развязавшимся шнурком, так всякий увидевший сие зрелище тут же переменит свое отношение к ней. Не верите?

– По-моему, это не про меня.

– Попались! – вскричала она. – Именно так ответит любой мужчина на земле!

– То есть вы мне не доверяете?

– Ну… я бы сильно разволновалась, доведись кому-то из них сказать вам, мол, какая ленивица, наклониться и шнурок завязать не хочет!

Рассел восторженно расхохотался.

– Они и впрямь так скажут? – спросил он.

– Так или почти так! Смотря какой результат захотят получить. – Она глубокомысленно покачала головой. – О да! Именно этим мы тут и занимаемся!

– А я не обращаю внимания на развязанные шнурки. На ваши уж точно.

– Они обязательно найдут то, на что вы внимание обратите.

Рассел вопросительно поглядел на Элис и проговорил:

– А представьте-ка, представьте себе, что я заранее принимаю все, что касается вас.

Она присела в реверансе:

– Как это мило! Но у девушки, которую обсуждают, всегда есть одна слабость – и слабость фатальная.

– Какая же?

– Ее обсуждают, когда ее рядом нет. И это ее убивает.

– Боюсь, я вас не понимаю.

– Не понимаете? Возьмем Генриетту… или Милдред… любую из них… или их матерей… Да что греха таить, все мы такие!.. Так вот, если бы вам рассказали про мой развязанный шнурок в моем присутствии, вы бы сразу на мою ногу посмотрели и поняли, что это неверно. Даже если бы я при этом сидела так, что обуви и шнурка не было бы видно, вы бы взглянули на меня и осознали, что такие девушки, как я, с развязанными шнурками не ходят. Однако в жизни все иначе: вас ловят, пока меня нет рядом, посему я не могу напомнить вам, какая я на самом деле.

– Да вы и так это от меня скрываете! Какое уж напоминание, если вы мне этого сами сказать не желаете. А я очень хочу узнать.

– Тогда давайте говорить всерьез. – Элис окинула его строгим взглядом. – Вы правда желаете узнать меня получше?

– Да.

– Хорошо, но будьте осторожны.

– Осторожен? – Выбранное слово позабавило его.

– Да, осторожны, чтобы не перепутать, – объяснила она. – Не перепутать настоящую меня с некоей девушкой, о которой вам расскажут другие. Если вы нас смешаете… ну, тогда весь спектакль пойдет насмарку!

– Почему вы так думаете?

– Потому что…

Элис, заметив, что говорит слишком импульсивно, замолчала, ибо поняла, на какую кривую дорожку начала заходить. У нее едва не вырвалось: «Потому что это уже случалось со мной!» И она проговорила:

– Потому что испортить что-то проще простого, тем более если речь о чем-то приятном.

– Не всегда так.

– Всегда. И если вам важна… важно узнать девушку, которая хочет, чтобы кое-кто ее узнал…

– Кое-кто?..

– Ладно… хочет, чтобы вы ее узнали.

– Тогда скажите, насколько «осторожным» мне надо быть!

– Просто будьте любезны не давать никому возможности отозваться обо мне так… так, как я только что отозвалась о Генриетте Лэм.

И они оба рассмеялись.

– Подозреваю, что тем самым я закрываю себе доступ к массе любопытнейших вещей.

– Да, – согласилась девушка. – Но кое-кто может начать меня хвалить, поэтому опасно просить вас сразу менять тему разговора при одном упоминании моего имени. В конце концов…

Элис сделала паузу.

– Продолжение мысли будет? – не выдержал Рассел.

– Если это мысль девушки, то необязательно. По-моему, мужчины несколько аккуратнее обращаются со своими мыслями, всегда завершая их. Впрочем, согласна, мысль я не закончила.

– Так закончите ее.

Элис бросила на мужчину взволнованный взгляд.

– Нет, глупость какая, – пробормотала она и рассмеялась так, как смеются над чем-то невероятным. – Конечно, было бы прекрасно, если бы то, что происходит между двумя людьми, оставалось бы исключительно между ними и других не касалось, да? То есть было бы неплохо просто дружить так, чтобы никто больше об этом не знал и не болтал о них.

– Мне это видится трудноосуществимым. – Рассела мысль Элис больше позабавила, чем впечатлила.

– Не знаю, по-моему, это возможно, – с надеждой произнесла она. – Особенно в городе такого размера: он вырос и сейчас стал довольно большим. Видите ли, в больших городах людям легче хранить секреты. К примеру, никто не знает о нашей сегодняшней прогулке.

– Это вряд ли, мы тут у всех на глазах!

– А вот и нет.

– Разве?

– Уж поверьте! – Она улыбнулась. – На днях, когда вы провожали меня до дома, нас увидели и подумали, что это случайность и нам было просто по пути: люди все понимают по-своему. Но сейчас вокруг никого. Смотрите, куда я вас завела.

Заинтригованный и немного смущенный, он оглядел улицу: вокруг теснились захудалые многоквартирные дома, дряхлые серые пансионы, магазинчики с аптеками, мелкие слесарные мастерские, салоны гадалок да прачечные.

– Видите? – сказала Элис. – Вы сами не заметили, куда со мной зашли. Все потому, что вы в городе новичок и доверили выбирать дорогу мне, ведь я местная.

– Я бы не был столь уверен в этом, мисс Адамс. Для меня просто не имело значения, куда с вами идти, лишь бы идти с вами.

– Ладно. Тогда продолжайте следовать за мной, и я покажу, что впереди у нас кое-что получше этой потрепанной улочки.

– Это нечто вроде метафоры? – спросил Рассел.

– Возможно! Там впереди маленький, но милый парк, для простого народа: нас и тут вряд ли кто знакомый увидит, а в нем и подавно.

– Какое все-таки у вас воображение! – воскликнул он. – Вы способны превратить банальную прогулку в настоящую авантюру.

Элис посмотрела на спутника, и на секунду ее взгляд стал озадаченным и серьезным.

– Похоже, что авантюры совсем не по вкусу вашей… вашей родне?

– Отнюдь, – ответил Рассел. – Однако вы вспоминаете мою семью гораздо чаще, чем я.

Его слова, кажется, рассмешили Элис или, по меньшей мере, порадовали.

– В таком случае, пожалуй, я позволю себе про нее позабыть. Я и говорила-то про Палмеров, потому что раньше дружила с Милдред… Но тут мы остановимся! Не будем вдаваться в детали. Хотя я никогда не питала привязанности к Генриетте Лэм, мне ее почти жалко – она так старается ради того, чтобы завоевать вашу дружбу.

– Но она устраивает бал совсем не в мою честь. А в честь…

– В честь Милдред, – договорила Элис за Рассела. – Да, разумеется.

– И это все из-за родственных связей. Я – родня Палмерам, а Палмеры уже давно дружат с Лэмами.

– А вот Адамсы, конечно, нет, – сказала Элис. – Ни с кем из них, особенно с Лэмами! – Девушка опять осознала, что чуть себя не выдала, и вернулась к прежним ухищрениям и уверткам: – Видите ли, разногласия между мной и Генриеттой не совсем личные: я не смогла бы пойти к ней в дом, даже если бы у нас были хорошие отношения. Лэмы не общаются с Адамсами.

– Надеюсь, вас это не сильно беспокоит.

– Почему же? Меня беспокоит множество вещей.

– Очень жаль, – искренне сказал Рассел.

Элис благодарно кивнула:

– Это очень мило с вашей стороны, мистер Рассел. Мне приятно ваше участие. Я болезненно переживаю разрыв между Адамсами и Лэмами. Хотя здесь дело давнее. – Девушка глубоко вздохнула, и это вышло лишь наполовину искренне: первая (честная) половина касалась ее отца, а вторая, вероятно, явилась неосознанным исполнением роли Джульетты Капулетти, дочери из враждующего рода. – О, как же мне все это ненавистно! – добавила она.

– Еще бы.

– Полагаю, корни не одной семейной вражды уходят в бизнес, – продолжила Элис. – Поэтому примирение – вещь трудная. Конечно, Лэмы видятся мне в дурном свете, ибо я предубеждена против них. – И она начала обрисовывать историю делового противоборства Адамсов и Лэмов.

Рассказ вышел спонтанным и драматичным. В нем не нашлось места для математики, как не нашлось места для описания связи мистера Адамса с предприятием Лэмов. Элис постаралась напустить туману; впрочем, некоторую сбивчивость в этом вопросе можно было отнести к известной конфронтации юных дев с областью коммерческих тайн. Мистер Адамс то ли являлся младшим членом управления компании, то ли внес во что-то там немалый вклад, но в любом случае в фирме он слыл столпом, так как потрудился во благо ее процветания не меньше мистера Лэма. Когда наконец, отдав все свои умственные и физические силы делу, Адамс заметил, как другие наживаются на нем, а его доходы не растут, он начал подумывать о том, чтобы уволиться и основать собственную контору. Но Лэмы, дойди до них слух, что он их намерен покинуть, пришли бы в ярость.

Все это Рассел усвоил из быстрого и немного путаного повествования подруги. Дальше было хуже: мистер Адамс наконец решился уйти. Его жена, серьезная, встревоженная и ничуть не походящая на победительницу, поведала дочери, что великий старик Лэм будет рвать, метать и готовиться к мести. Адамс боится его, сказала мама. «Но почему же, мамочка? – спросила Элис, не увидев причины для подобного поворота. – Разве мистера Лэма касается желание папы работать на себя в собственной фирме? Какое право он имеет злиться на папочку? Мистер Лэм уверял его в дружбе и, по-моему, должен порадоваться… если… если новый завод добьется успеха. Неужели тут есть повод для гнева?» Миссис Адамс окинула Элис недобрым взглядом, замешкалась, а затем объяснила, что увольнение отца из компании воспринимается всеми Лэмами, тем паче «стариком», как предательство. «На Лэмов надо работать до самой смерти», – горько заметила она, и заинтригованная дочь приняла это объяснение на веру. Адамс ни словом не обмолвился Элис о своем увольнении: кажется, он вообще не желает разговаривать с нею об этом – и ни с кем другим на свете.

Девушка слишком долго сохраняла серьезный вид, но, дойдя до конца этой пышной драмы, расхохоталась.

– Вот видите, тут нелепость на нелепости, – сказала она. – Со смеху умрешь! Подумать только, ради чего отцу увольняться! Вы в жизни не догадаетесь, что он собрался делать!

– Даже гадать не стану, – согласился Рассел.

– Правильно, иначе во мне не останется никакой романтики! – усмехнулась она. – Вы ни за что не пуститесь со мной ни в какие авантюры, как только узнаете, какое наследство мне уготовано.

Они как раз дошли до входа в парк. Элис не обманула – место оказалось премилым, особенно в сиянии дня. Раньше тут рос старый лес, и теперь посреди яркой, аккуратно постриженной травы спокойными стражами стояли могучие деревья; на фабриках все еще продолжалась смена, и в этот час в парке никого не было, кроме нескольких мам с колясками, отдыхающих в тени.

– Наверное, расскажу вам продолжение истории попозже, когда будем возвращаться домой, – сказала Элис, и они неспешно пошагали по гравийной дорожке. – Там, за фонтанчиком, есть скамейка: сможем посидеть и поболтать о том о сем; о чем-то не столь липком, как мое наследие.

– Липком? – удивился он. – Что, ради всего святого, это озна…

Элис уныло рассмеялась:

– Клеевой заводик!

Он тоже посмеялся, но больше из солидарности, а девушка вспомнила, что надо бы его предупредить, что проект все еще является «секретом Адамсов». Впрочем, об этом все быстро узнают, добавила она, а потом чего только от Лэмов и их знакомых не услышишь на этот счет!

Вот так, с привычной веселостью или тем, что этой веселостью казалось, Элис выстраивала свой карточный домик: стрекотала без умолку и сама поражалась собственным рассказам. Одно слово влекло за собой другое, а третье их поддерживало. Как так вышло? Она вдруг поняла, что рассказывает Расселу о решении отца изменить жизнь, о надеждах наконец убедить его переехать из «дурацкого домишки», к которому он питал странную привязанность; ей едва удалось сдержаться и промолчать о своей мечте жить за городом. Она вовремя проявила благоразумие и сменила тему, но помимо благоразумия ее обуздало и нечто иное, ибо она тут же покраснела.

К этому времени они уже сидели на скамье за фонтанчиком, и Рассел, поставив локоть на спинку и подперев кулаком подбородок, чтобы было удобнее смотреть на Элис, так и не понял, что заставило ее засмущаться, но ее румянец понравился ему. Элис с первой встречи казалась ему красивой именно той красотой, какую он ценил в девушках, но с каждой минутой, проведенной вместе с ней, она виделась ему все милее и милее. Он не мог на нее наглядеться: не отрывал глаз от изящных рук, непрерывно порхающих во время разговора, или счастливо наблюдал за оживленным личиком. Элис очаровала его.

Внезапно умолкнув, она вздохнула и посмотрела на него, комично приподняв бровки домиком.

– Вы так и не пообещали мне не давать шанса Генриетте, – хитро сказала Элис сладчайшим голосом, едва сдерживая смех.

Рассел опешил:

– Какой еще шанс Генриетте?

– Сами знаете! Мне-то можно вредничать и наговаривать, понимаете? А вот другим девушкам на меня наговаривать нельзя!

И он чистосердечно пообещал ей это.