Он пока не думал раздеваться: сидел за столом, курил трубку, читал газету. На лбу лежала все та же печать скорби из морщин, карта истории его бед, в последнее время ставшая чуть менее глубокой; в целом у Адамса был вид безмятежного человека, который расслабился, обнаружив, что здоровье его идет на поправку, а впереди череда дней, сулящих возвращение к привычной рутине, которая всегда ему нравилась.

Когда жена вошла в его комнату и закрыла за собой дверь, он весело поднял голову и сказал:

– Что, мать, там внизу какие-то новости?

– Об этом я и пришла с тобой поговорить, – мрачно сообщила миссис Адамс.

Мистер Адамс опустил газету на колени и посмотрел на жену поверх очков. Она продолжала стоять у порога; он лишь смутно видел ее в тусклом свете настольной лампы под зеленым абажуром.

– Все в порядке? – спросил он. – Что-то стряслось?

– Не волнуйся, сейчас все расскажу. – Ее лицо оставалось по-прежнему мрачным. – Кое-что стряслось, Вёрджил Адамс. Нечто такое, от чего мне стало противно жить!

При этих словах его брови стали резко сдвигаться, углубляя привычный узор из морщин.

– Ох уж, да уж! Я-то было подумал, что на какое-то время в нашем доме воцарился мир. Что опять не так-то?

– Надо поговорить про Элис. А ты решил, что дело во мне или я хочу чего-то для себя?

Подобно старой, но всегда исправной машине, в ответ на эмоции жены в Адамсе мгновенно и автоматически сработала раздражительность.

– С какой это радости мне решать, в ком тут дело, в тебе или не в тебе? Выкладывай, и покончим с этим!

– Ага, я уж выложу, – зловеще пообещала женщина. – Как долго еще ты собираешься вынуждать меня мириться с этим стариком и его выходками?

– С какими выходками? С каким стариком?

Миссис Адамс свирепо набросилась на мужа с обвинениями:

– Сам знаешь, с каким стариком, Вёрджил Адамс! С тем самым, что заявился к нам в дом тогда вечером.

– С мистером Лэмом?

– Да, с мистером Лэмом! – передразнила она. – О каком еще старике я могу говорить, кроме него?

– Что он теперь натворил? – с горькой иронией спросил муж. – Что новенького ты на него нарыла с тех пор…

– Все то же! – выкрикнула она. – Если б я в тот вечер, когда он к нам заявился, знала, как будет страдать наше дитя, я б его на порог не пустила.

Адамс откинулся на спинку кресла, словно глупость обвинений сняла с него всякую ответственность.

– Угу, я понял, – пробормотал он. – У тебя с головой совсем плохо стало. Другого объяснения я не нахожу – да и не нужно.

– Неужто этот человек не заставляет страдать нас всех ежедневно? – не унималась женщина. – Мне надо знать, по какой причине я ему жертвую свою жизнь и жизнь моих детей?

– Дети-то каким образом ему в жертву принесены?

– Таким, что ты продолжаешь на него работать! Гнешь на него спину, несмотря на мизерное жалованье, которое он кидает тебе, понятно?! Он словно жуткое древнее идолище, а я смотрю, как отец своими руками отправляет собственных деток к нему в пасть, лишь бы тот был доволен.

– Я не намерен дальше выслушивать подобную чушь!

Адамс поднял газету и притворился, что читает.

– Ты уж меня послушай! Не то пожалеешь, если его нога опять ступит в этот дом, – предупредила жена. – Выскажу ему в лицо все, что о нем думаю.

Тут Адамс шумно опустил газету на колени:

– Черт побери! Какая разница, что ты там о нем думаешь?

– Для тебя – огромная! – вспыхнула она. – Считаешь, я позволю ему с его семейкой вытворять то, что они вытворяют с моим ребенком?

– Что он с его семейкой с этим «твоим ребенком» вытворяют?

Миссис Адамс было не удержать:

– Задавака Генриетта Лэм не упускала и не упускает случая задрать нос перед Элис. Она пошла на поводу у других девиц, которые вечно нашей дочке завидовали, потому что Элис захотела и стала счастливой, потому что она их красивей и наряднее даже на те тридцать пять центов в год, что ты ей выделяешь! Они бы душу отдали, лишь бы увести у Элис всех кавалеров, лишь бы принизить ее, а подлая задавака Генриетта Лэм хуже всех, делает гадости при первой же возможности.

– Зачем ей это? – Адамс не верил своим ушам. – К чему ей и прочим издеваться над Элис?

– Зачем? К чему? – повторяла жена и злилась еще сильнее. – Это ты меня спрашиваешь? Ты точно знать хочешь?

– Да, хочу… хотел бы, если бы поверил тебе.

– Хорошо, тогда слушай, – с холодной яростью начала она. – Все только из-за одного тебя, Вёрджил, а не из-за кого-то еще.

Адамс не выдержал и перешел в атаку:

– Ах да! Эти девчонки меня не любят, поэтому издеваются над Элис.

– Перестань пустозвонить и увиливать. Подобные девицы, завидев поблизости такую красотку, как Элис, начинают вести себя как дикие звери. Рвут ее на куски, гонятся по пятам, потому что знают – дай ей полшанса, так она их всех затмит. На такую, как Милдред Палмер, они покушаться не станут, ибо за той девицей деньги и семья. Так что, Вёрджил Адамс, слушай внимательно: мир таков, что настоящая семья теперь – деньги. И у Элис эта семья была бы не меньше, чем у всех них… если бы ты не сошел с трассы.

– Да как же я…

– А так! – громыхала она. – Мы с тобой начинали двадцать пять лет назад, когда город еще не разросся, и ни от кого не отстали бы, если б постарались по-настоящему. Посмотри на всех наших знакомых, они до сих пор идут нос к носу! Как у них это получается? А так: их мужчины заработали денег и дали своим детям все, ради чего стоит жить! Почему мы голову поднять не можем? Потому что все тебя обогнали. Полезли по лесенке вверх, а ты… ты протираешь штаны в своей родной яме!

– Работу не трогай, пожалуйста! – сказал муж. – Я-то думал, ты расскажешь мне, чем Генриетта Лэм насолила нашей Элис.

– Еще бы, уж я тебе расскажу, – пылко заверила она. – Но сначала я расскажу тебе, почему так происходит. Потому, что за Элис никого и ничего нет, и все это знают и совершенно безнаказанно обижают ее как хотят. Да будь у нее хоть сотая доля того, что есть у них за спиной, вмиг бы отступились и давно бы пели совсем другие песни!

– Но откуда у нее что возьмется?

– Ох, как же до тебя медленно доходит! – простонала миссис Адамс. – Слушай! Ты, конечно, помнишь, что несколько лет назад тут почти все лучшие юноши города толпой вились. Они по Элис с ума сходили, и вот в те времена девицы волей-неволей были с ней любезны. Теперь все переменилось! Иной раз месяц пройдет, а никто не заглянет, не говоря уж о том, чтобы цветов или конфет прислать, а ведь выведи ее куда-нибудь, сразу станет ясно, что она еще милее и ярче, чем прежде, когда сюда мальчики косяками ходили. И она не виновата в том, что не смогла никого удержать, не виновата, понимаешь? Она, бедняжка, из сил выбивалась! Но ты-то, конечно, станешь на нее вину валить.

– Нет, не стану.

– Тогда кто виноват?

– Да я, я, – устало согласился отец. – Я же всех кавалеров отсюда прогнал.

– Да, ты их все равно что прогнал, Вёрджил. Разницы никакой нет.

– Почему это нет?

– Потому что, когда они стали старше, начали больше думать про деньги. Это раз. Деньги – основа всех основ, если на то пошло. Посмотри на загородные клубы и прочие подобные вещи: семьи других девушек туда вхожи, а мы нет, и Элис нет; она может туда попасть, только если кто-то ее пригласит, но теперь ее уже никто не приглашает. Сравни дома других девушек и наш; он такой дряхлый и старомодный, что ей чуть ли не стыдно зазывать кого-то к нам в гости. На одежду ее посмотри. Да-да, ты-то считаешь, что едва не разорился, купив ей в прошлом марте пальтишко, шляпку да юбку, но это разве траты? Иные девицы в наши дни тратят на наряды больше, чем все твое жалованье. А какие у Элис украшения? Позолоченные часики да пара-тройка булавок и колечек, таких, от которых горничные у добрых людей откажутся. Господь всемогущий, Вёрджил Адамс, просыпайся! Не сиди тут сиднем и не рассказывай мне, что не понимаешь, отчего вдруг страдает твой ребенок!

Адамс растерянно принялся тереть свои костлявые колени, словно пытался развеять тоску, которую жена нагнала этим назойливым брюзжанием.

– Ох уж, да уж! – бормотал он. – Ох, ох, ох!

– Конечно, только и можешь, что охать. Но этим горю не поможешь! Если бы ты когда-нибудь захотел сделать что-то с нашей бедой, у девочки в жизни сразу бы лучик надежды заблестел. Но тебе на нее плевать, вот где корень зла, ты ее совершенно не любишь.

– Я-то не люблю?

– Нет, не любишь. Ты мог бы подкидывать ей побольше деньжат даже из своего мизерного жалованья. Но я таких скряг, как ты, больше не видывала: выпрашивать для дочки доллар – все равно что зуб из тебя тянуть, а то и дело приходится; но нет, ты и тут деньги прячешь, каждый месяц то сюда, то туда в какую-нибудь мелочевку вложишь. Ты…

– А вот сейчас твоя очередь слушать, – зло перебил ее муж. – Представь! Если я никогда ничего никуда, ни в облигации, ни во что-то еще, вкладывать не буду, что с вами-то станется, приключись со мной несчастье? Лечили меня по страховке, ты сама знаешь. Так что кое-что у нас за душой все же имеется, да?

– Допустим! Но и прямо сейчас нам на что-то жить надо, тем более есть нужда. Думаешь, эти задаваки стали бы задирать нос перед Элис, будь у нее средства на развлечения? Они не приглашают ее на свои вечеринки и танцы просто потому, что она вечеринками и танцами им ответить не может! Знают, что она не расплатится, вот и сказке конец! Поэтому Генриетта Лэм себя так ведет.

Адамс вновь принялся тереть колени:

– Ох уж, да уж! Да как она себя ведет?

– Внучка твоего расчудесного, распрекрасного мистера Лэма послала всем приглашения на большой вечер – большой. Будь уверен, в этом городе приглашены все и каждый. А еще в наш город только что приехал некий мистер Рассел, очень приятный молодой человек, у него есть интерес к Элис, и он пригласил ее пойти туда с ним. Но Элис приглашение принять не может. Не может пойти с ним, хотя все на свете готова отдать взамен. Понимаешь, почему не может? Причина следующая: Генриетта Лэм ее не пригласила. Хочешь знать, почему она ее не пригласила? Потому что от Элис ничего взамен не получить, потому что она считает нашу девочку всего лишь дочерью мелкого служащего в конторе деда и задирает нос. Надеюсь, теперь ты меня понял!

– Ох уж, да уж! Ох, ох, ох!

– Такой вот прекрасный у тебя начальник. Чудесный-расчудесный, великий-превеликий мистер Лэм! Элис уже много раз не приглашали на мероприятия помельче, всякие званые ужины или танцы, но в данном случае ей в лицо бросили, что она на обочине! И все это сделала внучка твоего замечательного…

– Перестань! – воскликнул Адамс. – Я не намерен дальше это выслушивать! В конце концов, он не отвечает за все поступки своих внуков! Он, скорее всего, про это знать не знает. Не полагаешь ли ты, что он станет забивать свою голову…

– Полагаю, что этим свою голову должен забивать ты! Одумайся, Вёрджил Адамс! Не одумаешься – и останешься смотреть, как твоя родная дочь превращается в высохшую старую деву! Сейчас она молода, у нее есть возможность стать счастливой, однако ее папаша вместо помощи вешает ей на шею тяжеленный жернов. Погоди, когда умрешь, Господь попросит показать, что у тебя там в груди вместо сердца!

– Ох уж, да уж! – простонал муж. – Сердце-то мое тут с какого бока?

– Ни с какого! У тебя его просто нет, если было бы, ты бы дал нашей дочке все, в чем она нуждается. Я тебя разве прошу сделать то, чего ты не можешь? Ты знаешь, точно знаешь, о чем я говорю!

Мистер Адамс внезапно выпрямился и замер, прекратив движение беспокойных рук. Он не сводил взгляда с жены.

– Скажи мне прямо, – медленно произнес он, – что тебе от меня нужно?

– Сам знаешь.

– Иными словами, ты нарушила клятву никогда больше не упоминать об этом при мне?

– Что мне та клятва? – закричала она и, опустившись на пол, принялась раскачиваться. – Думаешь, какое-то обещание удержит меня от борьбы за счастье моих деточек? Ни за что, никогда! Я буду бороться до самой смерти! Буду, пока не умру, буду!

Адамс начал тереть уже не колени, а свою голову, потом весь затрясся, встал и сделал несколько неуверенных шагов.

– Вот же дьявол! – проговорил он. – Мне опять придется через все это пройти!

– Да, придется! – всхлипывала женщина. – До самой моей смерти.

– Точно. Ты лишь поджидала, пока мне станет лучше.

– Да, поджидала и до смерти не отступлюсь!

– Послал Господь женушку! – сказал он. – Умоляет человека поступить так, как грязные псы не поступают!

– Нет! Будь мужчиной… Я до смерти своей не отстану!

Адамс вновь сорвался: ходил, спотыкаясь, взад и вперед по комнате, непрерывно бормоча проклятия.

Миссис Адамс завела свою волынку, все громче и громче повторяя:

– Пока не умру! Пока не умру! Пока не УМРУ!

Она выкрикнула последнее слово, и Элис, поднимавшаяся по лестнице, возблагодарила небеса за то, что Рассел к тому времени уже ушел. Она побежала к двери отца и зашла внутрь.

Адамс посмотрел на дочь и трясущимся пальцем показал на женщину, бьющуюся в конвульсиях на полу.

– Можешь увести ее отсюда?

Элис помогла миссис Адамс подняться на ноги, та в отчаянии страстно обняла дочь.

– Уводи! – резко приказал отец, а потом рявкнул: – Стойте!

Элис застыла на пороге и непонимающе воззрилась на отца через материнское плечо:

– Что, папочка?

Он вытянул руку и ткнул пальцем в жену:

– Она говорит… говорит, что ты плохо живешь, Элис.

– Нет, папа.

Миссис Адамс вывернулась из рук девушки:

– Слышишь, как она врет? А ты, Вёрджил, сможешь вести себя так же решительно, как она?

– Элис, ты говоришь правду? – спросил отец. – Тебе плохо живется?

– Нет, папа.

Он подошел к ней вплотную.

– Смотри мне в глаза! – приказал он. – Этот новый бал… там все так безнадежно?

Элис попыталась отрицать, но не смогла. Вопреки ее воле, из глаз внезапно потекли слезы.

– Теперь-то ты видишь? – Жена тоже плакала. – Теперь ты…

Он сердито замахал руками:

– Выметайтесь! Обе! Прочь от меня!

Они ушли, он опустился в кресло и согнулся, чтобы никто не видел его изможденного лица. Когда Элис закрыла за собой дверь, он стал опять тереть колени, бормоча:

– Черт, вот черт, ох, черт побери!