Элис открыла дверь, за которой стоял представительный старик, последний из великих американских дельцов, хранящих верность шкиперской бородке. Белоснежной, подстриженной с ювелирной точностью, оставляющей пространство вокруг губ и верхнюю часть щек розоветь от недавнего бритья. Безупречная седая бородка, белый жилет, белый галстук, серый костюм из тонкого сукна, широконосые, начищенные до блеска черные туфли и серая фетровая шляпа с большими полями говорили, что джентльмен выработал свой стиль в 70-е годы девятнадцатого века и с тех пор ему не изменял. На страницах старых журналов можно найти похожее изображение на гравюрах с подписью «бостонский торговец», а на рисунках Томаса Наста[9] подобным образом выглядят честные политики. Мистеру Лэму исполнилось восемьдесят, что никак не отразилось на его бодрости и стати, и ничто не могло укрыться от мальчишески-быстрого и незамутненного взгляда голубых глаз.

– Ага, да-да! – добродушно начал он. – С прошлой недели вы ничуть не поменялись, такая же хорошенькая, мисс Элис. Значит ли это, что вы совсем не волновались по поводу вашего батюшки? Наш молодец идет на поправку, я угадал?

– Ему гораздо лучше, мистер Лэм, он уже садится. Не желаете пройти в дом?

– Даже не знаю… Впрочем, почему бы и нет? – Он обернулся к двум кругам света на обочине. – Билли, я отойду на минутку. – Силуэт шофера, стоящего у машины, отсалютовал в ответ, а пожилой господин перешагнул порог. – Вы уверены, что ваш отец в состоянии принимать гостей?

– Он сильно окреп со времени вашего визита на прошлой неделе, хотя, боюсь, вид у него по-прежнему не очень.

– Не очень? – жизнерадостно повторил за ней старик. – Фу-ты ну-ты! Я на своем веку много больных повидал. Мне ли не знать, как они выглядят и как любят зарыться в старые одеяла да обмотаться шалями. Уж об этом беспокоиться не нужно, мисс Элис, раз вы решили, что он готов к моему приходу.

– Конечно, готов, если… – Элис замешкалась и добавила: – Он вам очень обрадуется и сможет вас принять, если вы к нему подниметесь сами.

Она побежала вверх по лестнице впереди гостя и успела стянуть ажурную шаль с плеч отца. Как обычно, закутанный с ног до головы, мистер Адамс сидел за столом и читал вечернюю газету, но, когда шеф появился в дверях, приподнялся со стула, будто намереваясь пойти ему навстречу.

– Сиди спокойно! – рявкнул старик. – Чего удумал? Позабыл, что ты слабее котенка? Думаешь, можно столько проболеть и оставаться в силах? Зачем мне эта вежливость?

Адамс с благодарностью протянул руку для приветствия.

– Мистер Лэм, это так любезно с вашей стороны, – сказал он. – Полагаю, Элис успела рассказать, как все мы ценим то, что вы приходите и интересуетесь делами старого доходяги. Элис, ты ведь говорила?

– Да, папочка, – ответила девушка и собралась удалиться, но Лэм остановил ее:

– Подождите, мисс Элис, я сейчас тоже пойду. Я-то знаю, как сложно больным в первый раз принимать у себя кого-то со стороны.

– Мне совсем не сложно, – уверил Адамс. – Я от одного взгляда на вас, мистер Лэм, чувствую себя гораздо лучше.

Гость хрипло засмеялся, но смех звучал сердечно и по-дружески, как его слова.

– Все мои парни мне льстят, мисс Элис, – пожаловался он. – Думают, им работать станет легче, если они попытаются меня задобрить. Сколько раз я твердил вашему батюшке, что это бесполезно, но он все равно продолжает изображать радость, даже когда болеет.

– Я больше не болен, – возразил Адамс. – Дней через десять я уже буду на работе.

– Да ты не торопись, Вёрджил, не надо спешить. Ты в своем праве, время есть.

Услышав это, Адамс чуть улыбнулся, слабо, но не без тщеславия.

– Почему же? – спросил он. – Неужели мой отдел справляется без меня?

Шеф вновь издал хриплый смешок.

– Ладно-ладно! – воскликнул он и похлопал Адамса по плечу сильной розовой рукой. – Вы только послушайте этого молодца, мисс Элис! Думает, мы и минуты без него не протянем! Да уж, этот ваш папочка верит, что фирма возьмет и рухнет, если он на некоторое время отойдет от дел. Я всегда подозревал, что он слишком высокого о себе мнения!

Адамс выглядел огорченным:

– Понимаете, я не хочу незаслуженно получать жалованье.

– Видите, мисс Элис? Вы же не думаете, что он позволит мне вести бизнес в одиночку? Честное слово, дай я ему волю, мне самому делать станет нечего. Он готов все мои заботы на себя взвалить, а меня выпроводить за ворота компании!

– Мистер Лэм, я уже так долго служу вам верой и правдой. Это все неправильно, я вернусь в контору через десять дней. Вот увидите.

Старик поднял руку, прощаясь.

– Все хорошо, Вёрджил, посмотрим. Конечно, если говорить серьезно, ты нам нужен, однако не настолько, чтобы гнать тебя на работу раньше, чем ты полностью поправишься. – Мистер Лэм двинулся к двери. – Слышите, мисс Элис? Я хочу, чтобы ваш отец это себе уяснил, а вы ему в том поспособствуйте. Его рабочее место никуда не денется, пусть хоть десять лет пустует, если ему для выздоровления они понадобятся. Проследите, мисс Элис, не дайте ему про это позабыть!

Элис спустилась с мистером Лэмом в прихожую, и он ни на секунду не прекращал увещевать ее, пока не вышел на улицу. Да и потом из темноты по пути до автомобиля доносился хриплый голос:

– Помните, мисс Элис, не надо ему торопиться. Доброй вам ночи, барышня, доброй ночи!

Когда дверь закрылась, из дальнего угла гостиной, где ранее потушили лампу, вышла мать, и Элис заговорила с ней:

– Мам, мне так нравится этот старик. Он всегда такой… такой степенный, искренний и дружелюбный! Очень мне нравится.

Но миссис Адамс была о нем несколько иного мнения.

– Он ведь не сказал, что поднимет отцу жалованье? – сухо спросила она.

– Нет.

– Нет. Так я и знала.

Она хотела что-то добавить, но Элис не стала слушать и принялась насвистывать песенку, поднимаясь на второй этаж провести время в комнате отца. Тот встретил ее с горящими от возбуждения глазами: такое случается, когда к медленно выздоравливающему человеку впервые пускают гостя; щеки Адамса раскраснелись, губы подрагивали, пока он, улыбаясь, набивал трубку и разжигал ее. Девушка снова принесла вязанную крючком шаль и набросила ему на плечи, затем расположилась рядом на стуле.

– Вижу, папа, встреча с мистером Лэмом и впрямь пошла тебе на пользу. Я, конечно, подозревала, что так будет, поэтому его пригласила. Ты сейчас выглядишь почти как раньше.

Адамс громко хохотнул, выпустил облако дыма и помахал ладонью, разгоняя его.

– Прекрасно! – произнес он. – Трубка, выкуренная до ужина, показалась мне на вкус не такой, как прежде, и я подивился, не утерял ли свою любовь к табаку, но сейчас все по-другому, гораздо лучше. Спору нет, Д. А. Лэм порадовал меня! Он самый выдающийся человек в нашем городе – таких не было до него, таких не будет после. Возьми взращенных тут сенаторов да губернаторов и поставь рядом с ним, так сразу поймешь – они и мизинца его не стоят! Он велик, со всеми своими мыслями и задумками; только вспомни, он каждую неделю сюда заглядывал, чтобы осведомиться о моем здоровье, а потом вдруг поднялся наверх вроде как с визитом ко мне; разве после такого станешь считать меня нулем без палочки, как временами делает твоя мамаша?

– Пап, что за глупости! Конечно, никакой ты не ноль.

Адамс тихо хмыкнул, посасывая трубку; одобрение дочери откровенно подогрело его честолюбие.

– Сдается мне, мало кто в городе может похвастаться тем, что Д. А. Лэм проявил к ним такой интерес, – продолжил он. – Безусловно, я не льщу себе и не считаю, что это из-за каких-то моих достоинств. Он бы пришел к любому, кто прослужил у него на предприятии столько, сколько я, – срок для компании солидный; и славно, что он показывает, как это ценит.

– Да, папочка, это и правда славно.

– Еще бы, – согласился отец. – Еще бы, все так и есть. К тому же становится понятно, что́ он сам за человек такой. Ангел, а не человек, Элис. Настоящий святой! Все, кто когда-либо на него работал, его уважают, другие начальники такого уважения снискать не смогли. Вот работаешь на него и знаешь, что он тоже уважает тебя. С самого начала чувствуешь, что старик Лэм целиком и полностью доверяет тебе, и это очень вдохновляет, потому что ты ежеминутно стараешься не подвести его доверие. Заставить других так прикипеть душой к предприятию может лишь человек высоких моральных свойств; тут не в долларах с центами дело – никак не в них!

Мистер Адамс немного помолчал, а затем с возрастающим энтузиазмом вернулся к теме, и Элис не могла не нарадоваться, видя пробуждение отца к жизни: с тех пор, как слег, он ни о чем не говорил с таким чувством. Визит кумира действительно пошел на пользу, окрылив его: душевный подъем сопровождался приливом физической энергии. Ночь тоже была лучше обычного: он хорошо спал и, поздно проснувшись, объявил во всеуслышание, что «практически здоров и намерен незамедлительно отправиться в контору». Больше того, прикорнув в середине дня, он оделся и спустился в столовую к ужину, слегка опираясь на Элис, сопровождавшую его.

– Ого! Да вы с матушкой тут все вычистили да вымыли! – сказал он, когда они проходили по гостиной. – Я уже позабыл, когда дом в последний раз так блестел! – Его взгляд упал на букет гвоздик в вазе, и он восхищенно прищелкнул языком. – И цветы поставили! Так вот для чего нынче утром вы выманили у меня полтора доллара!

Он занял привычное место во главе небольшого обеденного стола и продолжил комментировать улучшения.

– Элис, надо же! – воскликнул он. – Смотрел я, смотрел, как все вычищено-вылизано, полюбовался цветами в зале… Нет, в гостиной – меня просят называть эту комнату так, если я не хочу показаться старомодным… Короче, смотрел, восхищался, а тебя-то я сразу и не рассмотрел! Ого, как ты принарядилась! По какому случаю? К чему все это: ты нарядная, цветы в зале?

– Что непонятного, папочка? Конечно, это в честь твоего появления в столовой.

– Вот оно как, – сказал он. – А мне такое почему-то в голову не пришло.

Тут Уолтер искоса поглядел на отца и хитро, со знанием дела, ухмыльнулся.

– Мне тоже! – заявил он.

Адамс шутливо приподнял брови:

– Ты, сынок, никак ревнуешь? Не нравится думать, что юная девица столько хлопотала из-за своего старика, а?

– Продолжай верить, что все ради тебя, – развеселился Уолтер. – Давай-давай. Пусть тебе будет приятно.

– Так и буду думать, – сказал Адамс. – Дня рождения сегодня ни у кого нет. Стало быть, вся красота исключительно в честь моего выхода. Неужели ты сестру не слушал?

– Ну да, так она и сказала.

– Чего же ты сейчас…

Уолтер перебил его, затянув песенку. Пел и внимательно смотрел на Элис:

– Уолтер! – одернула его мать. – Где ты таким гадким песням научился?

Впрочем, недовольство было напускным, и говорила она это, посмеиваясь.

– Так-то, Элис! – продолжил Адамс. – Пытаешься обмануть старого папочку? Что, у тебя завелся новый кавалер?

– Если бы, – спокойно ответила дочь. – Нет. Все, как я и говорила: это в честь тебя.

– Опять обманывает, – заметил Уолтер. – А сама вся в ожидании. Ты после ужина внизу задержись и своими глазами увидишь.

Но Уолтер оказался плохим пророком, да и Адамс, поев, быстро поднялся к себе, никого не дожидаясь. Все равно никто не пришел.

Элис оставалась в гостиной до половины десятого и лишь потом поплелась в спальню. Мать, чуть не в слезах, встретила ее наверху и прошептала:

– Не принимай близко к сердцу, доченька.

– Чего не принимать? – спросила Элис и, презрительно улыбаясь, продолжила себе путь. – Какая совершеннейшая чепуха!

На следующий день она подре́зала стебли довольно жидкого букетика гвоздик и поменяла воду в вазе. Вечером отец, все еще пребывающий в отличном настроении, заметил, что она опять принарядилась к его второму выходу в столовую, а Уолтер вновь пропел куплет сомнительной песенки; и на сей раз шутки не достигли цели, ибо вечер получился бессобытийный.

Утром гвоздики начали жухнуть и вянуть. Элис внимательно посмотрела на них и выбросила, а за ужином ни у Уолтера, ни у отца не нашлось повода пошутить над ее платьем, которое оказалось вполне обычным. Миссис Адамс выглядела подавленной.

Закончив помогать матери убирать со стола и мыть посуду, Элис вышла посидеть на ступенях переднего крыльца. Вечер казался нежным, с юга дул приятный ветерок, вечная дымка над городом выглядела не такой густой, как обычно. Теперь, когда жители перестали топить печи, жизнь стала меньше походить на существование в железнодорожном туннеле; в воздухе, в пышной листве аллей и в небосводе чувствовалось лето. Большие клубы дыма почти развеялись, и теперь можно было разглядывать звезды, такие теплые и близкие. Вдоль всей улицы на верандах и крылечках сидели девушки, веселые, как юные рыболовы у речушки.

Иногда Элис слышала их голоса, тонкие сопрано, то и дело заходящиеся смехом, от которого Элис становилось не по себе. Сама она уже не забрасывала ни блесну, ни сети, поскольку то, что Уолтер называл «ожиданиями», кануло в никуда. Все потому, что Элис набралась опыта, и главный вывод, который она из него сделала, был таков: если мужчина говорит: «Вы станете для меня всем, чем пожелаете», он сам не уверен, так ли это: те, кто уверен, не откладывают на потом возможность сказать больше. Раз уж затеял роман, действуй быстро, не давай сердцам остыть, а чувствам – сгинуть.

Но Элис не думала об Артуре Расселе. Выбрасывая гвоздики, она вместе с цветами выбросила мысли о нем. Она походила на мальчишку, приметившего на дорожке впереди себя нечто круглое и блестящее, похожее на монетку в десять центов. Он надеется ее подобрать и, пока идет, смакует мысли, как потратит деньги. Он готов к приключению, он купит что-то восхитительное. Но вот он поднимает с тротуара кусочек фольги круглой формы, и все внутри него опускается. Мир блекнет в его глазах.

Вот и Элис растеряла радость, лишившись приключения, а когда ее ушей достигал девичий смех, у нее не хватало жизнелюбия позавидовать чужому веселью. Впрочем, соседки не заслуживали ее зависти, являясь представительницами иной касты: вход на бал у Палмеров был закрыт для них, о приеме они могли разве что в газете прочитать. Они смеялись, поощряя парней из городских магазинов и контор, клерков, счетоводов и прочих им подобных; и некоторые из этих девушек наверняка закончили Деловую школу Фринка.

Она вспомнила темный подъезд с пыльной лестницей в узком коридоре, как будто заглянула во врата чистилища. Однако эта картина нередко возникала перед ее внутренним взором: внезапно появлялась из ниоткуда, без малейшего повода, в потоке иных мыслей, словно выныривала из тьмы подземелья, и больше не исчезала. Так странник в скитаниях своих по чужбине без явной причины вспоминает семейный погост: «Доведется ли мне упокоиться там?»

Скорбные раздумья были прерваны появлением в свете фонаря на северной стороне улицы высокой, изящной фигуры, размахивающей тростью в такт шагам. Стоило Элис отказаться от Рассела, как он пришел.

– Ну и счастливчик же я! – воскликнул он. – Застал вас в одиночестве!

Элис на мгновение протянула ему руку, но с места не двинулась.

– И я рада, что так получилось. Может, посидим тут немного? Или вы находите, что сидеть с девушкой на крылечке слишком провинциально?

– Провинциально? Отчего же, это одна из наилучших наших традиций, – ответил он, опускаясь на стул. – По крайней мере нынче вечером мне так кажется.

– Благодарю! А в другие вечера вы имеете обыкновение так сиживать?

– Нет. – Он засмеялся. – Вся моя практика сводится к сегодняшнему вечеру. Я пришел к вам слишком скоро?

– Нет, – серьезно ответила она. – Вы пришли вовремя!

– Горжусь своей точностью; я два вечера мечтал прийти к вам, мисс Адамс, вместо других занятий.

– Чем вы занимались?

– Ходил на ужины. Роскошные и долгие. Жители вашего города невероятно щедры к новоприбывшим.

– Нет, – возразила Элис. – Эта щедрость распространяется не на всех. Вам не показалось, что вас хотят приворожить?

– На одном из ужинов были исключительно мужчины, – сказал он. – Мистер Палмер, кажется, решил, что меня необходимо представить всем местным деловым королям.

– А кто давал второй ужин?

– Моя кузина Милдред.

– Ах, она! – вырвалось у Элис, но девушка тут же опомнилась и рассмеялась. – Полагаю, она решила представить вас всем местным деловым королевам.

– Понятия не имею. И не так уж много меня чествовали ваши горожане: оба ужина давались членами одной и той же семьи, моей родней – Палмерами. Однако я боюсь, за этими двумя приемами последуют другие. Поэтому я хотел спросить… Я надеялся, что вы тоже будете на некоторых из них…

– Это вряд ли, – медленно произнесла Элис. – Отец слег, и единственный вечер, когда я вышла из дома, был танцами у Милдред. В тот день папе стало чуть лучше, поэтому я смогла пойти. А еще он чувствовал себя неплохо, когда послал меня за сигарами. Его здоровье такое непредсказуемое. – Элис помолчала. – Я чуть не позабыла, что Милдред ваша родственница.

– Не близкая, – пояснил Рассел. – Отец мистера Палмера приходится мне двоюродным дедом.

– Но все же они вам родня.

– Определенно, родство имеется.

– В этом есть некоторое преимущество.

– Да, наверное.

– Для Милдред точно есть, – проговорила она безмятежно.

– Не понимаю…

Элис засмеялась:

– И не поймете. Я о том, что если кто-то из окружающих вздумает бороться за ваше внимание, то у Милдред тут будет преимущество, и никто не посмеет обвинить ее в нечестной игре. Мы не сможем доказать наличие у нее умысла состоять с вами в родстве. Уж что бы там она ни планировала сделать с вами, специально родиться в определенной семье она бы не смогла. Поэтому всем остальным стоит смириться.

– Всем остальным! – Он ухмыльнулся. – Надо же, сколько народу пострадает.

Элис опять стала невозмутимой:

– Вы сейчас живете у Палмеров, правильно?

– Нет, я снял квартиру. Собираюсь сюда переселиться – навсегда. Неужели я вам об этом не говорил?

– Кажется, до меня доходили подобные слухи, – ответила девушка. – Думаете, вам здесь понравится?

– Кто знает?

– Будь я на вашем месте, я бы не сомневалась, мистер Рассел.

– Почему?

– Ох, послушайте! – воскликнула она. – Неужели вам не принадлежит самое совершенное создание нашего города – ваша… ваша кузина? Уж она-то позаботится, чтобы вам тут понравилось! В подобных обстоятельствах увильнуть от радости жить в нашем городе совершенно невозможно.

– Допустим. Но, видите ли, имеются иные условия, – сказал он. – Я не уверен, что мне хочется вернуться в коммерцию. Полагаю, мужчины моего возраста в нашей стране обладают приблизительно одним и тем же опытом: война наградила всех нас мятущимся духом.

– Вы воевали? – быстро спросила она и так же быстро себе ответила: – Конечно же, воевали!

– И задержался в Европе, мне позволили вернуться лишь четыре месяца назад. Попытка вновь обосноваться в жизни стала для меня встряской.

– Вы служили во Франции?

– Да, там, но я почти не был на передовой, всего пару-тройку раз, где-то на сутки. Я служил по транспортной части.

– Вы, конечно, офицер.

– Да, – ответил Рассел. – Дослужился до майора.

– Я так и подумала, что вы майор. Конечно, вы всегда такой важный.

Эта реплика рассмешила Рассела.

– Видите ли, так вышло, что в нашей армии я оказался не единственным майором. Так с чего бы мне всегда быть «таким важным»?

– Вы в родстве с Палмерами. Неужели вы не замечаете, что они привечают лишь важных людей?

– Иными словами, вы считаете меня одним из их фаворитов? Ладно, пусть так.

– Именно. Мало того, самым главным из их фаворитов! – беспечно продолжила Элис. – Вы точно из их круга. – Она засмеялась, будто знала какой-то неизвестный ему секрет. – Вы же один из них, не правда ли?

– Вы только что простили мне этот грех, – возразил он. – Сами сказали, что специально родиться в чьей-то там семье невозможно. Что вы за девушка такая – противоречивая!

Элис покачала головой:

– Давайте воздержимся от выводов, какая я девушка.

– Нет, – сказал он. – Я пришел сюда поговорить прежде всего об этом.

Она вновь покачала головой:

– Давайте сначала выясним, что вы за мужчина. Я рада, что вы воевали.

– Почему?

– Сама не знаю.

Она секунду помолчала, подумав, что теперь действительно откровенна: его военный опыт создавал некий ореол славы, весьма способствующий возникновению симпатии. Ей понравилась их прогулка по городу, нравился он сам, а теперь симпатия стала еще острее. Элис поглядела на него, и, хотя в тусклом свете звезд вряд ли можно было что-то разобрать, она увидела, как он тоже внимательно, с тихой и доброй улыбкой на нее смотрит. Вечерний воздух мгновенно стал слаще, словно его наполнило далекое благоухание распускающихся цветов. Девушка улыбнулась в ответ и произнесла:

– Ладно, так что вы за человек такой?

– Понятия не имею. Сам себя частенько спрашиваю. А что вы за девушка?

– Успели позабыть? Я вам на днях объясняла. Я – это просто я!

– Но кто вы?

– Вы совсем ничего не помните, – ответила Элис. – Хотя сами рассказывали мне, какая я девушка. Кажется, вы думали, что влюбились в меня с первого взгляда.

– Так и было, – с готовностью согласился он.

– Быстро же вы все это позабыли!

– А вот и нет. Я просто хочу послушать, что вы сами о себе скажете.

– Я сама частенько пытаюсь это разузнать… А что говорит про меня Милдред? Что она вам рассказала, кроме того, что я «некая мисс Адамс»?

– Ничего. Я ее и не спрашивал.

– И не спрашивайте, – сразу сказала Элис.

– Почему?

– Потому что она создание совершенное, а я создание несовершенное. Совершенные создания имеют обыкновение совершенно уничтожать созданий несовершенных.

– Но в таком случае не такие уж они совершенные, раз…

– Ошибаетесь, они-то при этом свое совершенство сохраняют совершенно нетронутым, – заверила Элис Рассела. – Все потому, что они никогда не вдаются в детали. Они выше того, чтобы выйти и рассказать, кого там посадили в тюрьму за кражу кур. Они скорее отведут взгляд и прошепчут: «Ох, по-моему, она вам не пара», и тут же заговорят на другую тему.

Он перестал улыбаться:

– Да, это очень похоже на Милдред. Вы действительно хорошо ее знаете. А знаете ли вы столь хорошо еще одну особу?

– Себя я не знаю, – ответила Элис. – Ни капельки не знаю. Я тогда, после нашей прогулки, терзала себя вопросом о том… о том, кем я была.

– Вы с легкостью позволяете мужчине выставить себя болваном, да уж. Такое впечатление, что вы позволили мне проводить вас домой только для того, чтобы разузнать про себя!

– Так и есть, – хладнокровно сообщила Элис. – Мне было интересно выяснить, какое впечатление я на вас произведу, если наша встреча когда-либо повторится.

– Господи! – воскликнул он, удивленный такой прямотой.

– Чему вы удивляетесь? Я потом себе сказала, что, наверное, больше не стану откровенничать с вами… Не то чтобы я думала о нашей новой встрече… Однако вот я здесь и опять не притворяюсь!

– С вами не соскучишься! – заметил Рассел.

– Скажите честно, разумно ли мне поощрять наши встречи? – спросила Элис, и Рассел восхитился ее насмешливым тоном. – Порекомендуете мне вести себя так, чтобы со мной все еще нельзя было соскучиться, вместо того чтобы придерживаться светского тона? Или нет?

«Светский тон» был очередным кивком в сторону Милдред, мгновенно узнаваемым, иначе шутка не удалась бы. В руках Элис, ловких на проделки, величественный образ подруги становился все нелепей, подобно изящной восковой статуэтке, оставленной на милость карикатуриста.

Но юная скульпторша использовала не один лишь сатирический гротеск: все, что ею произносилось, должно было звучать как лишенное злобы подшучивание, поэтому она, словно нехотя, улыбнулась и добавила:

– Я не должна смеяться над Милдред! Во-первых, она вам… она вам родня. Во-вторых, она не любит казаться забавной: нельзя смеяться над воистину прекрасными людьми, воспринимающими себя серьезно. В-третьих, если я не прекращу, вы больше ко мне не придете.

– Не уверен, – сказал Рассел. – Вам для этого нужно постараться.

– «Постараться»? – повторила она. – Звучит так, как будто я получаю разрешение быть вредной. Осторожнее, есть одна вещь, после которой вы ко мне и близко не подойдете.

– Какая?

– Если скажу, ноги вашей тут не будет, – ответила она. – Сижу и думаю – может, сказать?

– Почему вы хотите сказать мне такое?

– Не догадываетесь?

– Нет.

– Тогда будем хранить свои тайны при себе, – предложила Элис. – Я заинтригую вас, потому что мне любопытно, а вы заинтригуете меня, потому что не понимаете, отчего мне любопытно. Договорились?

– Хорошо, если после этого вы точно не запретите мне приходить к вам.

– Я вам и не запретила… пока. Честно… – Она замолчала, склонив голову набок в раздумье. – Честно, я не скажу вам такого, пока не пойму, что вы этого хотите. И с легкостью вас отпущу. Но я не должна усомниться в вашем желании. Возможно, в тот момент вы сами еще не будете догадываться о нем.

– Такой договор меня устроит, – произнес Рассел, игривость исчезла, он стал совершенно серьезен. – Но я бы хотел, чтобы вы откровенно сказали, можно ли мне приходить… Конечно, не в любое время, когда мне вздумается. О таком я не прошу! Но скажите прямо, могу ли я достаточно часто видеть вас?

– Шутки в сторону. Прежде чем согласиться «достаточно часто» принимать вас, мне бы хотелось узнать, сколько времени у меня займут наши встречи, если вы решите приходить, «когда вздумается». И не смейте увиливать от ответа на вопрос: хотя бы четверги я могу себе оставить?

– Перестаньте, – возмутился он. – Мне необходимо знать: вы разрешите мне приходить или нет?

– Наклонитесь-ка поближе, – поманила Элис. – Я хочу, чтобы вы поняли.

Он послушно склонил голову к ней, а она подалась вперед, словно собираясь прошептать что-то, и тут же громко крикнула:

– Да!

Он хлопнул в ладоши:

– Господи! Что вы за девушка такая!

– Какая?

– Прежде всего вот такая, то и дело выкидываете номера. Я начинаю думать, что ваш отец притворяется больным, лишь бы проводить побольше времени дома в вашей компании.

– Говоря подобное, вы подразумеваете, что я всяческими способами стараюсь развеселить свою семью? – спросила Элис.

– Да. Неужели нет?

– В вашей семье были одни мальчишки, я права, мистер Рассел?

– К сожалению, я единственный ребенок.

– Понятно. Сразу видно, у вас никогда не было сестер.

Он какое-то время пытался сообразить, о чем она, потом понял и пришел в еще больший восторг, чем раньше.

– Сейчас я на ваш вопрос готов ответить – на тот, на который до этого затруднялся.

– Я уже поняла на какой, – спокойно сказала девушка.

– На какой же?

– Вы готовы ответить на вопрос, понравится ли вам жить в нашем городе. Сейчас вы мне скажете, что теперь, конечно, понравится.

– Опять телепатия! – вскричал Рассел. – Все именно так. Догадываюсь, вам столько раз твердили это, что вы…

– Ничего подобного, – немного смутившись, ответила Элис. – Абсолютно ничего подобного. Но я почувствовала… – Она не закончила и тихонько спросила: – А вы точно хотите знать, что я почувствовала?

– Хочу.

– Ладно, я просто испугалась, что вы заговорите не об этом.

– Послушайте, я вас не обманул. Я признался, как мне сложно возвращаться к обычной жизни. Гораздо сложнее, чем вы можете себе представить, но я убежден, мне будет гораздо легче привыкать, если я смогу «довольно часто» видеться с такой девушкой, как вы.

– Допустим, – деловито сказала она. – Я уже разрешила вам приходить, если захотите.

– Я правда хочу, – заверил ее Рассел. – Очень сильно хочу!

– Мистер Рассел, «довольно часто» – это насколько часто?

– А можно мне иногда гулять с вами? Как насчет завтрашнего дня?

– Иногда можно. Не завтра. Послезавтра.

– Великолепно! – сказал он. – Вы выйдете со мной на прогулку послезавтра, а на следующий вечер я увижу вас на балу у мисс Лэм, верно?

Элис как холодной водой окатили.

– На балу у мисс Лэм? Какой мисс Лэм? – спросила она.

– Не знаю… У той, у которой траур недавно закончился.

– А, у Генриетты, да. И скоро у нее бал? Я не помню.

– Так вы будете там? – настаивал он. – Прошу, скажите, что будете.

Элис молчала, но он не отставал:

– Пожалуйста, пообещайте, что будете.

– Ничего я вам не обещаю, – медленно сказала она. – Видите ли, папе все еще нехорошо.

– Но если станет лучше? – не унимался Рассел. – Если станет, вы придете, обещаете? Или, может… – Он замешкался и быстро проговорил: – Я пока не знаю, как у вас тут принято, в разных местах всегда все по-разному; может, вам для этого нужна сопровождающая дама или вдруг у вас нельзя выходить в свет по приглашению мужчины? Но если можно, не позволите ли вы… не позволите ли вы пригласить вас туда?

Элис вздрогнула.

– Послушайте!

– Что не так?

– Вы считаете, ваша родня… Не думают ли они, что вы пойдете с Милдред… и миссис Палмер?

– Я не обязан. Мало ли что они там думают. Так вы пойдете со мной?

– Я… Нет, не могу.

– Почему нет?

– Просто не могу. Я не пойду.

– Но по какой причине?

– Папе лучше не становится, – натужно пробормотала Элис. – Я слишком за него волнуюсь, чтобы пойти танцевать. – Она сказала это с искренним чувством, ее голос задрожал от слез. – Пожалуйста, давайте сменим тему.

Он покорно согласился, но миссис Адамс, все это время подслушивавшая у раскрытого окна прямо над ними, не разобрала его ответ. Зато она правильно поняла, почему задрожал голос дочери, и, сотрясаясь от нахлынувшей злости, поднялась с колен и решительно зашагала в комнату мужа.