Утром спустя неделю после краха радостных надежд миссис Адамс с дочерью завершали трехдневный переполох, именуемый «весенней уборкой дома», некогда отложенный в связи с затянувшейся болезнью главы семейства. Элис, задумчиво стоя на коленях возле комода, позабыв, что надо вытирать пыль, смотрела на пачку конвертов, завернутых в потертый муслин. Она спросила мать, трущую пол в коридоре напротив открытой двери:

– В нижнем ящике лежали старые письма… Это те, которые тебе писал папа перед свадьбой?

Миссис Адамс улыбнулась и ответила:

– Они. Положи их обратно или на чердак отнеси… Делай как знаешь.

– Мам, а можно мне прочитать одно?

Миссис Адамс опять улыбнулась:

– Наверное, можно, раз хочется. Мне они кажутся довольно забавными.

Дочь улыбнулась в ответ и вынула верхнее письмо из пачки. «Моя милая, красивая девочка», – начиналось оно, и Элис в недоумении смотрела на это обращение. Слова поразили ее, будто она подслушала некую диковинную непристойность, и, перечитав фразу несколько раз, девушка двинулась навстречу дальнейшим шокирующим открытиям.

Моя милая, красивая девочка!

Вчера в это время на меня напал сильнейший приступ хандры, потому что ты мне не писала целых два долгих дня, а когда я не получаю от тебя вестей ежедневно, сердце мое наполняется горечью. Сейчас все изменилось, ведь я только что получил от тебя письмо и к тому же у меня самого для тебя есть новость, которая должна тебе понравиться, как понравилась мне. Любимая, представляю твое удивление, но приготовься узнать нечто, что непременно повлияет на наше будущее. Ситуация такая. Я и раньше подозревал о симпатии, испытываемой ко мне главой нашей фирмы с самого моего поступления на службу. Я видел, что он доволен моей работой, а когда взял меня с собой в деловую поездку, я более не сомневался в этом и, как выяснилось, не ошибся. Я, в свою очередь, считаю его лучшим начальником на свете, и ты тоже так подумаешь. Да, счастье мое, я только что разговаривал с Д. А. Лэмом, и после этой беседы готов ради него, если он вдруг попросит, отрубить себе руку, ибо его слова означают конец нашего ожидания: мы будем вместе. После новогодних праздников я стану главой отдела мелких расходов, и какое, по твоему мнению, я получу жалование? Целых одиннадцать сотен ($1100,00) долларов в год. Представь себе! Тысяча сто долларов за год – и не меньше! Теперь-то твоя матушка увидит, способен я о тебе позаботиться или нет. Как бы мне хотелось посмотреть на твое милое, красивое, любимое личико, когда ты будешь это читать.

Я готов выйти на улицу к людям, танцевать и кричать во весь голос, потому что это все, что я в данную минуту могу сделать, пока мы с ним опять не встретимся и не оговорим условия на следующей неделе; радость моя, твои родители больше не смогут искать отговорки и откладывать, и мы переедем в наш собственный маленький домик к Рождеству.

Ты счастлива?

Видишь, любимая, дело наладилось, перед нами гладкая дорога и все, что только пожелается. После многочисленных проволочек я уже почти не верил, что беды остались позади, а впереди только счастье и чудесная, прекрасная штука, которая зовется жизнью. Знаю, я отнюдь не поэт, и те стихи, которые я пытался накропать на пикнике, были ужасны, однако мои мысли про тебя – сами по себе поэма.

Напиши, как тебе новости. Я, конечно, догадываюсь, но все равно напиши.

Я получу твой ответ до возвращения домой и буду перечитывать его опять и опять, пока еду.

Твой вечно любящий

Мать по-прежнему усердно терла щеткой пол коридора, когда Элис дочитала, вернула конверт в пачку, перевязала муслин лентой и положила письма обратно в ящик. Она читала письмо, все еще стоя на коленях, и теперь расслабленно откинулась назад и оперлась на руки, подсознательно устроившись так, чтобы ничто не мешало раздумьям. Лицо приняло удивленное выражение.

Элис впервые поняла, что жизнь ни на миг не прерывает свой ход. В юности на нее смотришь как на беспрерывный поток воды, застывший перед тобой, и видишь время сконцентрированным в одной точке: есть брюнеты, есть блондины и есть седые. До этой минуты девушка сомневалась, что мир существовал до ее появления в нем. Он представлялся не более чем фоном: луна светила лишь для того, чтобы подчеркнуть красоту Элис летней ночью.

Однако это старое письмо поразило в самое сердце: сквозь него мерцал звездный свет былой зарождающейся любви. Перед Элис возникали сцены жизни матери и отца, тогда еще юных – они действительно когда-то были юными, – но их молодость миновала, а образы в письме стали выглядеть карикатурно. Ее тоже не минуют эти перемены, и все, что сейчас для нее важно, рассыплется в прах.

Закончив с уборкой во второй половине дня, Элис заглянула к отцу в комнату. Адамс успел достаточно окрепнуть, и присутствие мисс Перри потеряло необходимость; укутавшись в старые шали жены поверх халата, он сидел в высоком кресле у окна. Стояла хорошая погода, но Адамс с закрытой форточкой и в теплых вещах никак не мог согреться: на его плечах дочь увидела свой собственный старый вязанный крючком шарф; ноги отец укрыл тяжелым одеялом. Он сидел, смежив веки – плотно запеленутый, с иссохшей поседевшей головой на подушке, – и выглядел старым, маленьким, нелепым.

Элис хотела тихонько выйти, но Адамс, не открывая глаз, позвал ее:

– Не уходи, милая. Посиди немножко со своим стариком.

Она поставила стул рядом с его креслом.

– Я подумала, ты задремал.

– Нет. Я почти никогда не сплю. Разве что изредка ненадолго забываюсь.

– Как понять «забываюсь», папа?

Он взглянул на нее затуманенными глазами:

– Сам не знаю. Проносятся какие-то картины. Все перемешано: то передо мной прошлое, то мысли, как нам быть дальше… Ну, сама знаешь. В это время я вроде бы засыпаю… когда одно мчится за другим. Да, наверное, это такая дрема.

Она взяла его за руку и погладила:

– Что это за мысли? О чем это – «как нам быть дальше»?

– Я планирую, что надо будет сделать, когда я поправлюсь и смогу вновь работать.

– А зачем это планировать? Ты же вернешься в контору к Лэму.

Адамс закрыл глаза, тяжело вздохнул и промолчал.

– Папа, конечно, ты возвратишься! – воскликнула дочь. – Что ты такое говоришь?

Он медленно повернул к ней голову и поднял усталый взгляд.

– Я слышал, как ты на днях пришла из гостей, – сказал он. – Я все прекрасно понял.

– Ничего ты не понял, – заверила она его. – Ты ничего не мог понять, потому что там ничего особенного не случилось.

– Думаешь, я не слышал, как ты плакала? Зачем плакать, если ничего не случилось?

– Папа, это просто нервы. И ничегошеньки больше.

– Перестань, – проговорил он. – Мама все мне рассказала.

– Она же обещала молчать!

Мистер Адамс печально усмехнулся:

– Было бы странно, если бы я услышал, как ты плачешь, и не спросил, в чем дело, даже если бы она сама не прибежала ко мне и не поделилась. Не пытайся меня обмануть, я прекрасно знаю, в чем причина.

– Причина – моя собственная глупость, – возразила Элис. – Лично мне слезы пошли только на пользу.

– Это как?

– Я решила, мне надо с этим что-то делать.

– Твоя мать совершенно иного мнения, – грустно сказал отец. – Она считает, что сейчас действовать должны мы. Ну, не знаю… не знаю. Нынче все вокруг так изменилось. Элис, ты всегда была хорошей дочкой, ты заслуживаешь всего, что только есть у твоих подруг; мама убедила меня в своей правоте. Но беда в том… – Он запнулся, словно извиняясь, потом продолжил: – Точнее, вопрос в том, как все это тебе достать.

– Ничего не надо! – вскричала Элис. – Я не собиралась устраивать суматоху из-за того, что эти идиоты не ринулись, ломая шеи, меня приглашать на танец или что я чуть не умерла со стыда за Уолтера… Уолтер правда вел себя непростительно…

– Ох уж, да уж, – забормотал Адамс. – Вот тут, по-моему, вмешиваться не следует. Что можно поделать с парнем лет двадцати, который сам себе на жизнь зарабатывает? Его уже не выпорешь. Дома не запрешь. Видимо, остается надеяться, что он научится на своих ошибках.

– Он и правда к Палмерам идти не хотел. Это мы с мамой заставили его меня сопровождать; он же посчитал меня эгоисткой и решил, что раз так вышло, то имеет право развлекаться, как ему заблагорассудится. И так жутко получилось, когда этот… когда этот мистер Рассел пошел его искать…

При воспоминании о вечере к горлу Элис подступил ком.

– Да уж, вышло неловко, – согласился Адамс. – Жутко неловко. Да уж…

Но Элис уже взяла себя в руки и весело улыбнулась:

– Через несколько лет я об этом и не вспомню! Кажется, со временем начинаешь смотреть на произошедшее по-другому.

– Иногда… нет.

– Пап, я вот о чем думаю: по-моему, я обязана что-то сделать.

– Что именно?

Лицо Элис приняло мечтательное выражение, однако она ответила отцу совершенно серьезно:

– По-моему, мне пора перестать быть никем. Я должна стать…

Последовала пауза.

– Кем же, милая?

– Ну, есть одно дело, которым я хотела бы заняться. И я уверена, у меня получится.

– Что?

– Я хочу попробовать себя на сцене: я знаю, я смогу играть.

Услышав это, отец неожиданно издал слабый смешок, а когда удивленная и немного обиженная Элис настояла на объяснении, он попытался увильнуть:

– Нет, я не смеялся, милая. Просто кое-что вспомнилось.

Но она не отступала, и ему пришлось рассказать:

– Я невольно вспомнил про сестру твоей мамы, тетю Флору, которая умерла, когда ты была еще маленькая. Она вечно твердила, как мечтает о сцене, и говорила, что наверняка станет великой актрисой и все такое, а однажды твоя мама вслед за ней заявила, что сама хочет играть в театре, потому как у нее определенно есть талант… В результате они поспорили, кто из них лучше для сцены. Я тогда выскочил в коридор и так хохотал!

– Возможно, ты ошибся, – серьезно сказала Элис. – Если они обе это чувствовали, разве не похоже, что театр у нас в крови? Я всегда думала…

– Нет, солнышко, – с усмешкой прервал ее отец. – Мама с Флорой в данном вопросе мало отличались от других девушек. Сдается мне, девяносто процентов женщин, которых я знал, не сомневались, что, дай им шанс, из них выйдут отменные актрисы. Ладно, ничего плохого я в том не нахожу: нравится так думать, пускай, вреда от этого вроде нет.

Элис оскорбилась. Она уже несколько дней чуть не непрерывно размышляла о карьере, которую построит на одном своем гении. Не то чтобы она продумывала детали или просчитывала первые шаги; ее мысли были выше этого. В основном ей представлялось ее имя большими буквами на всех афишах этого недоброго города, а она сама, ни капли не постаревшая, но в ореоле славы и парижском платье, возвращалась на родину в персональном автомобиле. Без сомнения, наиприятнейшей частью этих грез являлся диалог с Милдред, и Элис настолько живо его представляла, что продумала реплики для обеих сторон и даже проговаривала их не только про себя одними губами, но иногда вслух. «Нет, я не забыла вас, миссис Рассел. Я, знаете ли, тепло о вас вспоминаю. Вы тогда носили фамилию Палмер, помню-помню те занятные старинные денечки. Очень мило с вашей стороны, угу. Я ценю ваше стремление пригласить меня в свой симпатичный домик. Вы верно заметили, если я приду, там будет множество моих старых друзей, но… хм… позволю себе высказаться: нынче все эти провинциалы лишь тяготят меня. Я бы попросила вас не настаивать. Артистка сама себе не принадлежит, хотя, конечно, вы вряд ли способны понять…»

Именно так развлекалась скучавшая в те дни Элис, и сейчас она шла после разговора с отцом, мужественно сохраняя веселый вид, тогда как внутри росла тяжесть, будто она съела непропеченный пирог. Ее отец ничегошеньки не смыслил в театре, Элис об этом знала, и тем не менее по неясной причине его невинно-игривый скепсис не оставил от ее планов камня на камне. С Элис всегда такое случалось: она непрерывно мечтала о чем-то, и грезы ее были легки и ярки, а потом кто-то невзначай бросал на них косой взгляд – в том числе столь любящий ее отец, – и все красивые картинки сразу отчаянно блекли. «Неужели жизнь такова? – недоумевала Элис, считая, что задает себе оригинальный, пришедший только ей в голову вопрос. – Живешь ли ты, когда воображаешь себе нечто несуществующее и несбыточное? Хорошее случается со всеми другими людьми, но отчего оно никогда не случается только с одним человеком на свете, со мной?»

Это настроение не покидало девушку всю ночь и не сменилось на следующий день, когда отец отправил ее с поручением в центр города. Адамс решил снова начать курить, и дочь почувствовала себя униженной и повергнутой в недоумение, когда, войдя в большой магазин, куда ее послал отец, спросила дешевого табака, которым тот обычно набивал трубку. Она попыталась напустить на себя добродушную снисходительность, показывая, что покупает табак для верного слуги, сейчас прихворнувшего, и, хотя равнодушие обслуживавшего ее продавца не требовало настолько изощренного спектакля, она украсила сценку, тихо рассмеявшись, и добавила, опуская покупку в карман пальто:

– Уверена, ему понравится, говорят, он любит именно такой.

Все еще разыгрывая богатую леди, улыбающуюся при мысли о радости неизбалованного ирландского выходца или чернокожего старика, она покинула магазин, но стоило ей ступить на многолюдную улицу, как ее лицо погрустнело.

Рядом с табачной лавкой была открытая дверь, ведущая на слабоосвещенную лестницу, а над дверью красовалась запачканная сажей табличка, тусклая позолота которой сообщала, что верхние этажи здания занимает Деловая школа Фринка. Более того, там висело объявление, предлагающее желающим «личный инструктаж и обучение практической математике, бухгалтерскому учету и всем отраслям делопроизводства, включая стенографию, машинопись и т. д.».

Элис на мгновение приостановилась, хмуро глядя на текст, словно на нечто ошеломительное и отвратительное, никогда не виданное прежде. Заведение располагалось в деловом квартале, и, проходя мимо него по пути в центр города, Элис всегда обращала внимание на его крыльцо. И не впервые задерживалась перед ним с одним и тем же недоверчивым видом.

Здание нельзя было назвать современным, особенно в этом быстро меняющемся городе; грязная деревянная лестница вела куда-то в дымную темноту. Элис показалось, что ужасающая тьма поглотит любую, кто войдет в нее, и смелая дева исчезнет в пугающем сумраке, вечном, как смерть. Подобно сухим листьям на ветру, в майском воздухе закружилась воображаемая метель: юные красавицы чахли за клавишами печатных машинок, одинокие барышни «работали под диктовку» мужчин с двойным подбородком; Элис мигом нарисовала себе с десяток разных типов старых дев, «работающих под диктовку». Они всегда стояли у нее перед глазами, когда она проходила мимо этого крыльца, и, хотя они отличались друг от друга, в любой из них можно было узнать собственные черты.

Элис ненавидела это место, однако редко ускоряла шаг или отводила взгляд. Оно пугало и завораживало одновременно, бросая таинственный упрек, который Элис не желала понимать. Она задумчиво прошла мимо входа и сегодня, повернула за угол и вдруг удивленно вздрогнула. Ее обогнал Артур Рассел и, когда она заметила его, приподнял шляпу.

– Вам в северный район, мисс Адамс? – спросил он. – Не возражаете, если я вас провожу?

Элис была не в восторге от идеи, но показала обратное.

– Как мило с вашей стороны! – воскликнула она, взмахнув точеными руками, а затем, подумав, не видел ли он ее выходящей из табачной лавки, со смехом добавила: – Я только что выполняла презабавнейшее поручение!

– Какого рода?

– Заказывала сигары отцу. Бедняга болеет, а сам такой разборчивый… Что, скажите-ка мне, я могу понимать в сигарах?

Рассел рассмеялся:

– А что вы о них знаете? Выбирали по цене?

– Помилуйте, нет! – откликнулась она и, подумав, добавила: – Конечно, он записал мне название того, что хочет, и я отдала листок продавцу. Я бы такое ни за что не выговорила.