Красные, белые и голубые флаги реяли на ветру. Дети, одетые королями и королевами, бегали друг за другом вокруг Оукборн-Холла. Футбольный мяч, который перед этим изображал державу и был украшен серебристыми и золотистыми молочными крышечками, шмякнулся у ног Джейн Даунс. Она пнула его обратно мальчишкам.

В этот день молодую королеву венчали на царство, и с наступлением темноты ожидался фейерверк – «Торжественный финал», как обещала напечатанная программка. Джейн отступила в сторону, пропуская мчащуюся по дорожке девочку в алом плаще, и подумала: хорошо бы этот день не кончался.

Коронация оказалась захватывающей; ей даже было неловко, что помазание монарха елеем так ее взволновало – как, впрочем, и другие подробности: ингредиенты для майонеза-карри к коронационному цыпленку или что Бенджамин Бриттен не дописал обещанный гимн, потому что свалился с гриппом. Когда она опрометчиво попыталась рассказать мужу, что коронационное платье расшито тюдорскими розами, трилистниками, чертополохом, пореем, протеями, кленовыми листьями, он перебил ее: «Надо было тебе комментировать вместо Ричарда Димлби». И еще что-то проворчал про ярмарочные костюмы и массовую истерию.

Утром они с детьми и Джонатаном смотрели всю церемонию в Большом доме. Рэйны специально по этому случаю купили телевизор и позвали всех, у кого такого новшества не было, – то есть почти всю деревню. К десяти утра в библиотеку набилось человек сто. Больше четырех часов она стояла, вытянув шею, и не отводила глаз от черно-белой телевизионной картинки.

Ей казалось, она понимает, что там будет происходить, но все равно завершающая церемонию процессия через весь Лондон ее потрясла. Новоувенчанная королева выехала из Вестминстерского аббатства, сидя в золотой карете рядом с красавцем-принцем. Джейн смотрела на них и думала о том, что это – кульминация долгих столетий старинной истории, которую современная история едва не перечеркнула.

Победа далась дорого. Она сквозь слезы смотрела на многотысячную толпу, заполнившую улицы Лондона. Все эти люди столько пережили, столько потеряли.

Восемь лет назад тоже праздновали – сначала победу над Германией, потом над Японией. Но на самом деле победа все время оставалась далекой, как линия горизонта. За ней последовали годы лишений; пришлось привыкать к очередям и нехватке всего.

Она надеялась, что никто не заметит, как она уходит из комнаты, но Джонатан последовал за ней, и с неожиданно тоже взволнованным лицом сказал: «Все хорошо, солнышко, все хорошо».

Ну да. Все и было хорошо. Оказывается, нужна сказка о принцессе, ставшей королевой, чтобы с облегчением и благодарностью поверить, что долгие мучения войны позади, а детям, может быть, не придется испытывать то, что испытала она сама.

Она поглядела в окно в сторону пруда. Там, на берегу, кто-то из гостей беседовал с сэром Стивеном, у которого на плечах сидел Джеймс, его шестилетний сын. «Вот это все мой дом, – подумала она —. Наш дом. Из-за войны». Если бы не Блиц, она сейчас была бы не здесь. Их старое лондонское жилье по-прежнему лежало в разбомбленных руинах – хотя она слышала, что всю улицу собираются полностью снести и построить там новые многоквартирные дома.

Даже для ее мужа эта деревня теперь стала своей.

Немного раньше, когда она зашла в шатер, спасаясь от дождя, и смотрела детское представление, она думала про себя: пожалуйста, пусть эти поющие дети не будут знать в жизни ничего, кроме мира и процветания.

И снова на глазах у нее выступили слезы: сегодня ей и правда казалось, что страна как-то оживает. А может, и весь мир. Она подумала про Джорджа Айвенса в Бронксе. Он служил капелланом и хормейстером в нью-йоркской школе для детей-сирот. У него сейчас еще день, и он готовится к вечернему концерту в честь коронации, который начнется с четырех британских народных песен – «Закатный дом», «Дэнни-Бой», «Сио Ган» и «Зеленые рукава». Последнюю он должен спеть как солист.

Айвенс поет. Живет. Несколько лет назад она бы сочла чудом, скажи ей кто-нибудь, что в 1953 году он будет подниматься на сцену, выходить к микрофону.

Она вынула из сумочки последнее письмо, которое он написал ей с мужем, – надо же показать Элис Рэйн, она всегда спрашивает.

А завершим мы концерт «Землей надежды и славы». Не надо морщиться, Джонатан. Я понимаю, что общественные перемены совершаются не так быстро, как тебе хотелось бы. Но когда я слышу про все ваши преобразования в Оукборн-Холле, я думаю, что в этом и есть надежда и слава – в сердцах таких людей, как вы.

– Добрый вечер, – буркнул подошедший мужчина; походка у него была такая, как будто он шагает в полном обмундировании. Что он вообще открывает рот тоже чудо. Он освобождал Бельзен в апреле 45 года и до последнего времени постоянно молчал. С Рождества он жил в Оукборн-Холле, и Джонатану удалось его чуть-чуть разговорить.

– Добрый вечер, Джек, – сказала она, но его прямая спина уже удалялась.

За последние годы Рэйны впустили в свой дом больше двадцати ветеранов. Среди них были и раненые или больные, и те, что находились в безысходном упадке духа.

Началось с Леклерка, старого французского товарища Стивена; Джейн предполагала, что они вместе воевали, хотя француз об этом молчал – как не говорили о войне ни ее муж, ни сам Стивен. У Леклерка диагностировали рак в безнадежной стадии, и поскольку своей семьи у него не было, Стивен и Элис позвали его поселиться у них.

Джейн помогала за ним ухаживать. Ей стал нравиться его суховатый юмор, и за время, которое он провел с ее сыном, она тоже была благодарна – Кристофер считал, что это благодаря Леклерку и Стивену он смог поступить в Кембридж на иностранные языки. Леклерк был еще жив, когда появился еще один французский товарищ Стивена, – и дело пошло. Прямо сейчас в Большом доме жило восемь человек, и еще один должен был прибыть в конце недели – бывший узник из японского лагеря в Бирме, который с тех пор нигде не мог устроиться.

«Если этим доходягам не помогут как можно скорее, придорожные канавы и тюрьмы переполнятся», – ворчал Джонатан. Он был прав. Сам он не мог больше работать участковым врачом – смотреть, как он держит чашку чая, пытаясь не расплескать, было мучительно, – но для изучения психиатрии в твердой руке не было надобности. С отчаявшимися душами на его попечении он обходился мягко и умело. К нему все чаще посылали пациентов.

Ей было интересно, что он делает-то с ними, как побуждает к разговору, – потому что с ней его задушевные разговоры сводились к вопросам в духе «Что на ужин?». За последний год в печати появилось несколько книг с воспоминаниями о войне; прошедшее время уже позволяло людям заговорить о том, что когда-то хранилось в тайне. Но к ее мужу это не относилось. Когда она сказала, что купила книжку человека, сбежавшего из Кольдица, он весь взъерепенился, заявил, что уж точно ничего такого читать не станет, и снова завел свою привычную шарманку: забудем прошлое, будем смотреть в будущее.

Сам он так и поступал.

Ну и вот, обдумывая будущее, Джонатан со Стивеном часами обсуждали, что делать с Оукборн-Холлом, как платить тем, кто там работает, как уберечь разваливающееся здание. «На честном слове и на одном крыле», – говорил Джонатан, жаловался, что государство ни черта не помогает, а Стивен возражал, что чиновники, которые следили бы за его делами, – последнее, что он хотел бы видеть, так что он пытался добывать деньги всеми возможными способами, только не у государства.

Вот они медленно – из-за Джонатана – идут к дому, туда, где фейерверк будет виден лучше всего. Фейерверк устроили на деньги Лаббоков – их мясное хозяйство растет и растет. Стивену явно хочется идти быстрее – он вообще в последнее время с трудом сдерживается. Но, к счастью, он больше не похож на человека в тисках отчаяния, как несколько лет назад, когда она примчалась к ним в дом, чтобы перевязать порезанное запястье (или перерезанное? Она так и не решила).

Прошло не так много времени, и он изменился. Наверное, беременность Элис его вдохновила. «Два сапога пара», – говорили про Стивена и его сына в деревне. Слава богу, сказал как-то Стивен, что времена меняются и не обязательно отправлять ребенка в интернат, как в семь лет отправили его самого.

Стивен ожил, и Большой дом тоже. Сегодня все двери и окна – да, полусгнившие, облупленные, ну и что – были открыты настежь. Лампы горели, знакомые ходили туда-сюда, в воздухе носился сладкий запах. После чая всем детям вручили сахарную вату, и, стоя возле недавно посаженного дубка, она вдохнула полной грудью. Было слышно, как на ветру шелестят листья, где-то смеются, где-то ухает неясыть – приближается вечер.

– Господи, разверзлись хляби небесные. Вот и устраивай коронацию в июне, чтобы погода не помешала.

Джейн обернулась: это была миссис Лаббок. Она выглядела, как всегда, роскошно и улыбалась так, словно сегодня непредсказуемость английского лета надо принимать с благодарностью, а не жаловаться на него.

Сын Лаббоков сделал Джулиет предложение. Джейн и Джонатан возражали: рановато замуж-то в семнадцать лет. Но, даже возражая, Джейн без труда представляла счастливую Джулиет в роли фермерской жены, в фартуке на уютной кухне, с розовощекими детьми на руках. Джулиет гораздо легче подстраивалась под времена, чем Элинор, которая только что получила диплом врача, – Джонатан беспокоился, что она обрекла себя на вековечную борьбу с шовинистическим мужским миром, с этой круговой порукой самовлюбленных ослов.

Джейн была с этим скорее согласна, но готовность Элинор к схватке вызывала в ней смутную зависть. «Я ведь тоже могла стать врачом», – думала она. Но теперь перед ней стояла другая задача – ухаживать за больными и увечными в Оукборн-Холле и убеждать государственные службы, благотворительные организации, да всех, кто был готов ее выслушать, как это важно – ухаживать за теми, кто так или иначе травмирован войной.

Вдали Элис Рэйн подошла к Стивену и Джонатану, взяла мужа за руку. Они двинулись к дому, но Стивен и Джонатан все время останавливались поболтать с соседями. Элис почти ничего не говорила; у них в семье за радушие и общение отвечал Стивен. Элис выглядит так, как будто не уверена в себе. Но ведь это она организовала сегодняшнее празднество. Она руководила насаждением яблоневых садов в Оукборне – и в последние пару лет производство сидра даже стало приносить какие-то деньги. В дом вот-вот должны были провести центральное отопление.

– Как этим людям выкарабкиваться из своего ада, если они мерзнут? – сказала она ей на днях. – Даже святому было бы трудно не замечать голод и холод.

Джейн вообще очень к ней привязалась. Она повидала достаточно громогласного сочувствия, чтобы оценить сдержанность Элис, которая казалась на этом фоне разумной и успокаивающей. Джейн видела, как она лезет на стремянки, красит потолки, меняет белье, в любую погоду отправляется на велосипеде взглянуть на свои яблони. Но главным ее достижением стал огороженный сад. Сладкие помидоры, хрустящие огурцы, свежий салат для сегодняшнего торжественного чаепития – все собрали там. Столы украшали розы и пионы, которые срезали утром. Но дело было не только в том, что сад красив и плодоносен.

Несколько лет назад Элис обратилась к Джонатану с идеей: почему бы его пациентам не поработать в саду – с терапевтическими целями? Это же люди физически совершенно здоровые, а душевным терзаниям работа на земле, прикосновение к почве – в самом буквальном смысле – может помочь. В этой ее идее звучала такая убежденность, что Джейн подумала: она наверняка и себя имеет в виду.

Джонатан выслушал и согласился. Многие из его пациентов занимались теперь фруктами, цветами, овощами, и некоторые, хотя и не все, действительно находили в этом успокоение.

А вот, собственно, и Элис – идет через лужайку прямо к ней, улыбается.

– Я думаю, зрелище будет что надо, – сказала она, подходя. – У Лаббоков петард, наверное, целая тонна. Джеймс еще никогда не видел салюта.

Подошли Джонатан и Стивен с ребенком на плечах, Элис послала сыну воздушный поцелуй.

– Как все прекрасно прошло, – сказал Стивен.

– И правда, – с улыбкой кивнул Джонатан.

– Да, просто прекрасно, – отозвалась Джейн. Ведь правда здорово, что Стивен и Джонатан разговаривают без иронии и издевок, попросту. – А ты пел замечательно! – сказала она Джеймсу, который на школьном представлении выступил с «Зелеными рукавами».

Когда знакомая мелодия зазвучала в теплом, почти спертом воздухе, Джейн ахнула: маленький мальчик пел удивительно чистым и сильным голосом.

– Да, кстати, – сказала Джейн. – Хотите, дам вам почитать последнее письмо от Айвенса? Он вроде бы тоже сегодня на концерте поет «Зеленые рукава».

Стивен усмехнулся:

– Так-так, по всему миру, значит, приветствуют новую елизаветинскую эпоху. Даже в Америке! А ты правда здорово выступил, сынок, – добавил он, не в силах сдержать гордость.

– Какой это дар – такой чудесный голос, – пробормотала Джейн, обращаясь к Элис.

Та лишь вежливо улыбнулась.

– В кого… – Она хотела сказать: «В кого же у него такой голос-то?», но вовремя остановилась.

Она словно заново увидала темные кудри Джеймса: вот он положил голову на светлую макушку Стивена. Элис тоже блондинка.

Внезапно откуда-то на нее нахлынуло воспоминание о том вечере, когда Айвенс прощался с ними перед Америкой. Элис повела его посмотреть на тайник священника, Джейн вошла в судомойню при кухне и почувствовала, что атмосфера странно напряжена. Она списала это на беспокойство Айвенса: ему предстоит долгий и, возможно, совершенно напрасный путь. Но теперь… она не знала, что и думать.

Она взглянула на Элис. Та стояла и смотрела куда-то вдаль. Этот характерный для нее взгляд деревенские кумушки неизменно упоминали с ехидцей.

«Не мое это дело, – подумала Джейн. – Бедная, какую же тайну она в себе носит. Но все-таки… Стивен стоял, обняв жену за талию, она склонила голову ему на плечо. Все-таки из этой тайны вышло что-то хорошее. У Элис и Стивена – любимый ребенок. Они как-то примирились друг с другом. И я тоже – с мужем, с детьми. По крайней мере, пока».

– Мааам! – сказал Джеймс. – Когда будет салют?

– Скоро! – хором ответили ему взрослые.

Совсем недавно, в те жуткие годы, подступающая ночная темнота приносила с собой страх и ужас, нечеловеческий рев сирен, а потом небеса заполнял смертельный огонь. А сегодня они смотрят на небо – темно-синее, с розовыми, как перья фламинго, облаками на горизонте – и чувствуют, что ночь ласково укрывает их и весь мир большим стеганым одеялом.

В высоте раздался грохот. Изумрудно-зеленые и сиреневые звезды взлетели в небо. Серебряные сполохи опускались, казалось, прямо на них. Лица стоящих рядом людей – ее родных, ее друзей, ее соседей, тех, кого она любит, – сияли. Желтый бутон распустился раструбом золотого фонтана, и небо залило яркими красками, как будто всей этой тьмы – внутри и снаружи – не было и нет.