Элис нервно смотрела из окна библиотеки Оукборн-Холла. Струи ливня колотили по ромбам оконных рам, контуры сада и гравиевую подъездную дорожку почти невозможно было различить в густеющих серых сумерках.

– И не подумаешь, что сегодня летнее солнцестояние, – сказал Стивен, раздувая пламя; огонь, разгораясь, загудел. – Я почти хотел бы, чтоб была зима и мы закрыли шторы и не смотрели бы весь вечер на этот дождь.

– Я тоже, – соврала она.

Дождь странным образом успокаивал ее; он проникал ей в душу так же легко, как в почву, – твердая поверхность, на которой она когда-то стояла, исчезла, ее прежний принцип честности оказался бесполезным в новых сложностях жизни.

Она смотрела на Стивена, читала тревогу в его нахмуренном лице. Будь она добрее, она обняла бы его, пусть не с любовью, но с состраданием. Вместо этого она продолжала смотреть на дождь, как будто могла найти ответы на свои вопросы в размытых контурах. А найти их надо поскорее. Потому что сегодня Стивен пригласил мужчину, который был ее любовником, в гости, чтобы попрощаться.

Вот-вот в Оукборн-Холл явятся Джордж Айвенс и семья Даунсов. И после сегодняшнего вечера она его больше никогда не увидит, потому что он завтра уезжает в Лондон, потом в Ливерпуль, а оттуда отплывает в Америку. Стивен и доктор Даунс организовали все: океанский лайнер до Нью-Йорка, квартиру, прием у специалистов-кардиологов.

Они не оставались одни с тех пор, как обменялись несколькими торопливыми фразами на крыльце церкви. А теперь благодаря щедрости ее мужа он пересечет Атлантику. Будет за три тысячи миль от нее…

– Я думал открыть сегодня последнюю бутылку этого бренди, – сказал Стивен, как будто ища ее одобрения. – Такой повод.

– Чудесно, – пробормотала она.

Она понятия не имела, что ему скажет, когда они окажутся лицом к лицу. Как они попрощаются. Записка, которую он оставил для нее у миссис Тернер, была яснее ясного: Я не могу видеться с вами – я знаю, вы поймете.

И она понимала. Но не могла утешиться. Потому что он так болен. И он умрет.

– Ты очень побледнела, – сказал Стивен. – Все в порядке?

– Конечно! – Она улыбнулась, и в эту минуту машина доктора, едва видная во влажном тумане, подъехала к дому.

– Не выходи на дождь, – сказал Стивен. – Я их впущу.

С окаменевшим лицом она смотрела, как ее муж выбегает наружу и несет зонтик, защищая от дождя человека, с которым она лежала голой. Через несколько секунд послышались шаги, смех, и он уже входил в комнату с Даунсами, и вот она уже берет у них плащи, горячо благодарит всех за то, что пришли в такое ненастье, спрашивает Элинор о ее экзаменах, рассказывает Джулиет, что приблудная кошка обосновалась у них на кухне и родила котят.

И вот уже Джордж стоит перед ней, а она произносит какие-то неважные слова: спрашивает, запаковал ли он все вещи, и он улыбается ей, будто она просто обычная прихожанка из его паствы.

Вот и все.

Они встретились, они поговорили. Стивен разливал бренди по бокалам и говорил Кристоферу, что нашел несколько книг, которые ему могут понравиться, – «пожалуйста, бери, если хочешь». Она, в свою очередь, разрешила Джулиет и Элинор осмотреть дом, только осторожно на задней лестнице, там ступеньки шатаются. Потом, беседуя с доктором Даунсом и его женой, она заговорила о выращивании помидоров – такими лекциями она могла бы заболтать всю Англию, в этом виде спорта ей нет равных.

Джордж, повинуясь указаниям Стивена, старался согреться у огня, слушая, как Стивен и Кристофер обсуждают какой-то французский роман. Он необычайно хорошо выглядел, цвет лица был несколько менее серым, чем обычно, как будто он чуть загорел на солнце, и этот бронзовый отлив ему шел. Он постригся, и она поймала себя на том, что ей больше нравилось как раньше – темные пружинистые кудри, которые она наматывала на пальцы. Наблюдая за ним краем глаза с расстояния в шесть футов, она чувствовала, что воздух между ними нестерпимо раскалился от всего невысказанного – того гляди что-нибудь разлетится вдребезги.

– Элис! – Стивен подал ей тяжелый пузатый бокал с бренди.

– Как чудесно, – сказала она, хотя от одного этого запаха у нее свело живот. Ее снова тошнило сегодня утром.

– Потрясающе, – сказала Джейн Даунс. – Не помню, когда я в последний раз пила бренди.

Элис точно помнила, когда она пила бренди – в ту ночь, которую провела с Джорджем.

Но неожиданно для себя сказала:

– Я тоже.

Еще одна ложь.

Беседа текла неторопливо. Доктор и его жена присоединились к разговору Стивена и их сына. Еще раньше Элис заметила, как миссис Даунс потихоньку взяла мужа за руку, как их глаза засветились гордостью, когда Кристофер сказал Стивену, что читает «Трех мушкетеров» по-французски. По ним и не видно, что они были в разлуке пять лет, подумала Элис. Но кто знает, что там на самом деле?

Джордж стоял у окна и смотрел на дождь, она видела его профиль. Невозможно понять, о чем он молчит.

Она подбросила дров в камин, налила Кристоферу еще бренди.

Вечер тянулся. Они скоро уйдут. Все закончится. Но тут Джордж подошел к ней, встал близко, так что никому больше не было видно умоляющее выражение его лица, и его чувства были ясны: он хотел поговорить с ней наедине.

Но заговорил он громко, чтобы все могли его слышать:

– Сэр Стивен говорил, что у вас в доме есть тайник, какие устраивали для беглых католических священников. Можно мне посмотреть? А то вдруг никогда больше не представится такой случай.

– Конечно! – Улыбнувшись Стивену, она сказала: – Я отведу мистера Айвенса в судомойню, покажу ему фальшивый камин.

И прежде, чем кто-то успел напроситься пойти с ними, они поспешили прочь из комнаты.

Снаружи, в коридоре, Джордж торопливо сказал:

– Элис! Я хотел на минутку остаться с тобой наедине. Я… Нет, мы не можем здесь говорить. Веди меня туда, где нам надо осмотреть эти ужасы.

Она почти бегом пустилась по коридору к судомойне, темной, пахнущей сыростью, с пустыми полками, с хлопьями краски, свисающими с потолка, с краном, который капал в потрескавшуюся, пятнистую раковину.

Это был ее шанс сознаться во всем, что она скрывала.

– Пожалуйста, – быстро сказал он, обходя покосившийся стол и встав по другую его сторону, явно давая понять: он здесь, только чтобы поговорить. Ничего больше. – Скажи мне, как ты.

Он смотрел на нее, не отводя глаз. Ей надо было решить. И очень быстро. Потому что у нее уже не оставалось сомнений, что она носит его ребенка. За месяц подозрение стало несомненным фактом, и она не знала, следует ли сказать ему, дать надежду на эту новую жизнь, произнести: «Ты будешь отцом».

Он будет вне себя от радости. Но что потом? Как быть дальше? Это поставит его перед ужасным выбором. Как жестоко – все равно что попросить его остаться и упустить свой шанс на излечение.

И тогда он точно умрет.

– Элис. Скажи что-нибудь.

Она сказала:

– Ты жалеешь? О нас? Об этой ночи? Думаешь, что я тебя завлекла, а теперь не даю вернуться в твою жизнь?

– Нет! Да что ты, Элис! Я столько думал о том, что могло бы случиться в других обстоятельствах. Но это невозможно. У тебя теперь новая жизнь. У нас у всех, у тебя, у меня, у твоего мужа.

У твоего мужа: он подчеркнул эти слова, вот ее место, ее роль.

– Но, – продолжил он, и слова его теперь звучали мягче, – я знаю, как несчастлива ты была. Очень долго.

– У меня все хорошо, – сказала она, отводя глаза.

– Ты всегда пытаешься сделать вид, что у тебя все хорошо. А потом меняешь тему. – Он показал на огромную паутину. – С минуты на минуту ты станешь объяснять мне жизненный цикл паука. А потом спросишь, как дела у меня.

Она попыталась улыбнуться.

– Но я правда хочу это знать!

Она не спала ночами, представляя его в чужой стране, без друзей, где некому его любить, некому его обнять, когда он будет лежать больной и испуганный в своей одинокой постели.

– Все, что я знаю, – это что ты уезжаешь в Нью-Йорк. И это так далеко. Но иначе…

Он закончил за нее:

– Если я не поеду, мне действительно недолго останется.

– Но ты ведь так хорошо выглядишь, – сказала она, и ее пронзила безумная идея, что этот мужчина, с которым она провела ночь, не может быть так болен, как все говорят.

– Я очень болен, – сказал он, как будто прочитал ее мысли, и ей отчаянно захотелось обойти стол и обнять его. Но он отступил на шаг.

– Ты боишься? – спросила она. Сама она с ума сходила от страха. За него.

– Боюсь стать инвалидом, да. Боюсь медленно умирать. И ужасно боюсь, что то же самое случится и с тобой, на твой собственный лад, если ты заледенеешь в вечной зиме, будешь стоически все претерпевать, позволишь дням… десятилетиям проходить в такой медленной смерти, машинально делать то, что положено, все больше и больше закрываться.

Он глубоко вздохнул, и у нее мелькнула мысль, что он, должно быть, часами готовился к этой речи.

– У тебя сейчас появилась новая возможность. Как и у меня. И у сэра Стивена. То, что случилось во Франции… конечно, он не смирился с этим и вряд ли когда-нибудь смирится. Но ему теперь не все равно. Это равнодушие к себе, к миру – он старается его преодолеть. Он потратил столько сил и денег, чтобы спасти меня, – а это действия человека, который снова видит в жизни какой-то смысл.

На мгновение на его лице отразилась борьба, как будто ему невыносимо было принимать эту помощь – не от кого-нибудь, а от ее мужа.

– Я бесконечно благодарен вам обоим, – торопливо продолжил он. – Кажется, он еще и Кристофера взял под крыло. Если он ищет способа примириться с собой, спасая других, – это очень хороший способ. Доктор делает то же самое, пытается спасти весь мир, помоги ему Бог. Они с твоим мужем, похоже, подружились – такой вот удивительный альянс. Но они могут отлично поладить. У каждого свои идеи. У каждого свои тайны, которые они стараются забыть. А ты, Элис, ты – моя тайна. – Он сделал шаг вперед, и на мгновение ей показалось, что он собирается заключить ее в объятия. Но он сказал: – Ты ведь любила своего мужа. И я не могу представить, чтобы ты могла любить иначе, чем полностью отдаваясь душой и телом.

Он поднял руки, как будто в отчаянной мольбе.

– Разве ты не видишь? Если кто-нибудь способен к воскрешению – это ты. Господь создал тебя такой сильной – если ты не веришь мне, посмотри на свой огороженный сад. Он ведь будет очень красивый, правда?

Джордж вдруг замолчал: они услышали голоса.

– Скажу коротко, пока никто не пришел: он будет красивый, потому что ты возвратила его к жизни. И ты можешь сделать то же самое со своим мужем.

Дверь судомойни открылась, и Джейн Даунс улыбнулась им обоим. А потом вошел Стивен, а за ним мистер Даунс и Кристофер.

Джордж покраснел, но Элис, сама удивляясь тому, как непринужденно звучит ее голос, сказала:

– Я как раз объясняла, что в шестнадцатом веке кирпичи камина специально затемняли, чтобы они выглядели естественно.

– Да-да, – кивнул Стивен. – И вот здесь бедняга прятался.

Он залез в камин, чтобы показать, как работал механизм, открывающий тайник священника. Улыбка застыла на лице Элис. Ей казалось, что жена доктора за ней наблюдает. Паранойя, рассудила она. Она не могла ничего услышать, Джулиет влетела на кухню первой, требуя показать ей котят. И у Джейн Даунс такой вид просто потому, что она совершенно не хочет кошку, но не может отказать дочери.

Потом Элис услышала, как доктор говорит Стивену: тяжело, должно быть, вернуться с войны и найти дом в таком плачевном состоянии. А Стивен в ответ жалеет, что канадцы не разрушили этот чертов тайник, невыносимо же думать, что кому-то приходилось вот так прятаться, задыхаться и голодать, молиться, чтобы тебя не нашли, и не только в тюдоровской Англии – в любую эпоху, в любой стране.

Джордж возразил, что, несмотря на все ужасы и опасности, через которые дом прошел за сотни лет, он знал и радость и надежду, что люди поднимались и шли дальше, и это настоящее чудо. А потом Джейн Даунс подергала ее за рукав, потому что Джордж обращался к ней:

– Я вспоминал, леди Рэйн, как вы однажды рассказали мне про подснежники, которые год за годом, как бы ни замерзала земля, пробиваются и снова оживают. Ведь так?

– Так, – пробормотала она.

– И это прекрасно, – сказал он, глядя прямо ей в глаза, и вдруг рассмеялся. – Довольно проповедей! Если вы до сих пор не усвоили моих соображений о воскрешении – значит, я потерпел неудачу. Мне пора!

И вот они уже все поднимаются наверх, разбирают свои пальто, Стивен предлагает коробку для котенка, но Джулиет хочет нести его на руках. Джордж коротко пожимает ей руку, и они со Стивеном стоят у дверей и машут гостям.

И его нет.

– Ну и погодка, – сказал Стивен. – Пойдем, простудишься.

Но она задержалась еще на минутку, позволила влажной темноте охватить ее, проводила взглядом удаляющиеся огни машины, понимая, что до конца своей жизни обречена лгать. Никто не должен узнать, чей это ребенок. Было бы чудовищно жестоко причинить новую боль этому измученному человеку, ее мужу. Он должен считать, что ребенок его.

У нее хватит сил жить с этой тайной. Но Джордж ошибался, когда говорил, что силы ей дал Бог. Ее сила родилась из необходимости. Из-за времени, обстоятельств. Она вспомнила, какой ужас испытывала в детстве из-за того, что ей не разрешали зажигать свет ночью. «Ты должна научиться ладить с темнотой», – настаивал отец. «И я научилась же в конце концов», – думала она. Но было так страшно. И она положила руку на живот, как будто обещая своему ребенку, что никогда не потушит свет. Никогда! Она будет защищать его от страха.

А Стивен? С его невыносимыми воспоминаниями?

Снова и снова она представляла его агонию. Работая в саду, она видела себя во Франции, она выпускала пулю в детскую голову. Она просыпалась среди ночи, чувствуя, что держит на руках труп, что руки у нее перепачканы кровью Аньес. И в полупрозрачной темноте июньской ночи Элис не могла больше сдерживать слезы. Она сгибалась пополам, разрываясь от жалости к Джорджу, одиноко бредущему в темноте, к Аньес, ко всем, кого погубила эта ужасная война. Но горше всего она плакала о своем муже, о его беззащитной душе.

Казалось, слезам ее не будет конца. Они текли так же неудержимо, как струи дождя. Но сквозь всхлипы она слышала жизнь сада – текущая вода, барабанящие капли, дождь, входящий в оголодавшую землю, как будто две стихии сливаются в объятии, – она знала, какая драма там разыгрывается.

Листья разворачиваются, набухают бутоны, распрямляются длинные стебли, цветы томно откидывают назад головки. Ее сад готовится плодоносить, и эту жажду жизни ничем не остановишь. Сквозь пелену слез она теперь все видела ясно. Боль – ее невозможно отрицать, и от нее, вероятно, никуда не деться – может стать созидательной, превратиться в яростную агонию рождения, а не смерти.

Она вышла в сад. Развела руки, подняла глаза к небу. Пусть дождь хлещет по ее заплаканному лицу. Потом она снова перешагнула порог и вошла обратно в старый дом.

Элис точно знала, что ей нужно делать.

Стивен грел руки над огнем в библиотеке.

– Элис, ты промокла насквозь! Оставить огонь? Чтобы ты согрелась?

Она покачала головой.

– Ты знаешь, я люблю такую грозовую погоду.

– Знаю. Но ты уверена, что все в порядке?

– Уверена, – сказала она и принялась собирать бокалы.

– Давай я помогу тебе.

Он взял поднос из ее рук и понес его на кухню.

Не говоря ни слова, она наполнила чайник и поставила его на огонь.

– Как давно не работает бойлер? – спросил он.

– С тех пор, как уехали канадцы. У них был чудо-мастер. Но теперь бойлер отжил свое.

– Как и все в этом доме. Давай я помою посуду, – сказал он, когда вода согрелась. – А ты вытрешь… твои руки…

– Тоже отжили свое?

– Нет!

– Стивен, – сказала она нежно, – я пошутила.

Потом, не зная, что еще сказать, он мыл бокалы, а она вытирала их, пытаясь выиграть время.

Только когда они закончили, он снова заговорил:

– Элис, я боюсь. – Он замолчал, его руки беспомощно лежали в еле теплой воде. – Я боюсь, что если не буду чем-то занят, то потеряю инерцию движения и просто остановлюсь. Навсегда. Я Джорджу помогал не только ради него, но и ради себя. Теперь он уехал. Помоги ему Бог. И мне нужно что-то еще, чтобы отвлечься. И столько всего можно сделать – если бы я только захотел. Доктор попросил меня помочь с некоторыми его проектами, и есть этот дом, что бы мы насчет него ни решили, и надо как-то зарабатывать на жизнь. Но я так устал. На самом деле какая-то часть меня хочет просто уснуть. И спать. Но я не могу ей сдаться. И я знаю о твоих идеях. Про этот дом. Что мы могли бы сделать здесь. Но я никогда тебя не слушал… Может быть, все-таки поговорим об этом?

Слова замерли у него на губах, когда она посмотрела на него. Он опустил голову. И увидев этот беспомощный жест, она взяла его за руки. Вытерла их по очереди, очень медленно.

– Стивен, у нас все будет хорошо. Я тебе обещаю.

Его лицо скривилось:

– Как ты можешь такое обещать?

– В такую прекрасную ночь как может быть иначе?

Она видела, что он колеблется, будто не вполне понимает, что она имеет в виду.

– Только тебе может нравиться такой ливень.

– Поверь мне. Это прекрасная ночь.

Потом, сжав ладонями обе его руки, она вывела его из кухни, провела по большому холлу, по парадной лестнице. Она притянула его к себе, и, вместо того чтобы пойти к черной лестнице, ведущей на его чердак, он пошел с ней по коридору к ее спальне.

У двери она подняла его опущенную голову и поцеловала его. И движением, которое он когда-то так хорошо знал, она обвила руками шею мужа и прижалась всем телом к его телу.