Не успел Стивен уйти, как Джейн ворвалась в приемную Даунса.

– Ты почему накричал на сэра Стивена?

Он был потрясен ее яростью.

– Кричал я, конечно, зря, но…

– Но что? Человек, который спас жизнь твоей дочери, оскорбляет твое чувство социальной справедливости? Кристофер прав! Ты только и умеешь, что кричать. Ты никогда не думаешь, каково нам. Твой сын остался без всякой помощи, потому что боялся, что ты пойдешь в школу и будешь на всех орать, и ему пришлось одному противостоять этим мерзавцам, этим… этим…

Никогда еще за двадцать лет их брака она не теряла самообладания. Теперь она плакала, стараясь не всхлипывать в голос, все тело ее сотрясалось, и он выбрался из-за стола, чтобы обнять ее.

– Джейн, я…

– Отойди от меня! – Отвращение на ее лице говорило яснее ясного: она его ненавидит. – Я думала, что ты самый добрый, самый заботливый человек на свете. А сейчас! Я не могу больше гадать, что именно тебя разозлит.

Слезы струились по ее лицу, и оставалось разве что расплакаться в ответ. Он не мог залечить ее раны, их оказалось слишком много. Понимая, как беспомощен этот жест, он протянул ей носовой платок.

На мгновение ему показалось, что Джейн его не возьмет, но она пробормотала:

– Спасибо!

Он смотрел, как она вытирает глаза, снова и снова складывает кусочек ткани, и когда она не смогла сложить его в еще меньший квадратик, то подняла на него глаза – никогда прежде он не видел, чтобы она смотрела так холодно.

– Прошу тебя, Джейн! Не бросай меня! Я не могу снова терять тебя. Не могу.

– Я не собираюсь тебя бросать.

Бросила бы, если бы не дети, подумал он.

Он решил объясниться:

– Сэр Стивен не рассердился на меня. Он все понял. Правда!

– Понял что? Что тебе позволено на всех кричать?

– Нет, но…

– Но что? Вы говорили о войне? Два ветерана? Потому что если так, ты должен объяснить мне, что именно он понял, если мы собираемся хоть как-то восстановить то, что между нами было.

– В Дюнкерке… – Его голос сорвался. – Я боюсь, ты возненавидишь меня… Еще больше.

– Поговори со мной, Джонатан, или я клянусь…

Он выпалил:

– Он спрашивал, остался ли я там добровольно.

– Добровольно?

– Да. – Он глубоко вздохнул. – А это правда. Я остался по собственному желанию. С моими товарищами. С пациентами. Я был им нужен.

К своему ужасу, он почувствовал, что снова распаляется. Лучше было бы не трогать этот ящик Пандоры. Слишком много боли в нем заключалось, а если он опять выйдет из себя, последствия для его брака окажутся самыми плачевными. Даунс сжал спинку кресла – он не станет – не станет – кричать ей, что она все равно не поймет. Он сжал зубы и ждал.

Но, вместо того чтобы снова разозлиться, жена уставилась на пол пустым взглядом. Выражение ее лица было непроницаемым, в комнате стояла тишина, а между ними лежала пропасть невысказанных мыслей. Потом часы на камине пробили семь, и их бой вернул ее к жизни.

– Не только тебе есть в чем признаваться, – сказала она. – Но если ты хоть раз потом это припомнишь, используешь в нашем споре, скажешь детям – клянусь, я уйду от тебя.

– Ох, Джейн!

– Просто послушай. – Она опустила руки на колени и стала водить ими, как будто разглаживала ткань. Он часто просыпался под утро и видел, как она стоит у окна и гладит свои колени вот этим самым движением. Но никогда не решался спросить, что ее гложет. –  В то лето 1940 года – когда я не знала, что ты жив. Все – от правительства до моей мамы – говорили мне, чтобы я уехала из Лондона, пока не начался Блиц. Сейчас ты мне все время твердишь, чтобы я перестала волноваться, но в ту осень я волновалась недостаточно. Даже когда стали бомбить, я говорила себе, что ничего страшного не случится, если я останусь в Лондоне. Ты никогда не спрашивал, почему я вдруг прыгнула в поезд и привезла всю семью в Оукборн, в безопасность. Помнишь, когда ты ушел на войну, я пошла работать в больницу?

Он кивнул. Ее подруга, старшая медсестра, умоляла ее помочь обучать новых сестер.

– Меня взяли потому, что они хотели не просто кого-то, кто разбирается в медицине, – сказала она. – Им нужен был человек, который подаст пример, как обращаться с испуганными, больными людьми, как сделать так, чтобы они почувствовали себя в безопасности.

– Все пациенты всегда хотели, чтобы ими занималась ты…

– А безопасность моих детей? – перебила она. – Об этом я вообще не думала.

– Ну что ты!

– Посмотри в лицо фактам, Джонатан. – Ее голос изменился. Она говорила с ледяным спокойствием. – Они чуть не погибли. Из-за моего решения. Они выжили чудом, так мне сказали дружинники противовоздушной обороны. Но какой ценой? Если бы я обеспечила Элинор безопасность, она бы сейчас не сходила с ума, пытаясь сделать идеально все до мелочей. А Кристофер мог бы…

Она замолчала, и Даунс почти хотел, чтобы она снова начала всхлипывать, – все что угодно, только не это медленное, методичное самобичевание.

– Но была война! – воскликнул он. – Нас ставили перед невозможным выбором. Сколько добра ты сделала, сколько жизней спасла!

– Такой благородный альтруизм свойствен тебе. – Она посмотрела на него почти по-доброму. – Я всегда знала, что ты не сможешь никому отказать в помощи. Но я осталась для себя. Понимаешь разницу? Мне нравилась работа. Я осталась из тщеславия! Из эгоизма! Чтобы проявить себя. Я поставила свои желания выше нужд собственных детей, и в результате…

– Джейн, остановись! Не надо казнить себя!

Она говорила, не слушая его:

– На самом деле – и я еще раз предупреждаю, что, если ты повторишь это детям, я никогда тебя не прощу, – быть медсестрой намного проще, чем быть матерью. Я люблю моих детей. Конечно! Но иногда рутина… Нет, дело не только в этом. Ты все время боишься что-то сделать не так, а в больнице… я работала с выдающимися людьми, и они меня уважали, и я была уверена, что правда хорошо делаю свою работу.

Ее лицо исказилось от отчаяния. Он растерялся. Джейн сейчас не обвиняет ни в чем его, но эти самообвинения совершенно безумны.

Много лет назад, когда у них еще не было детей, если у кого-то из них появлялся безнадежный больной, они умели помогать друг другу, находить утешение. Но сейчас? Она выглядела непривычно хрупкой, тонкие морщинки расходились от ее глаз, вокруг рта. Он не замечал их раньше. И подумал со стыдом: «Так я не смотрел».

Ее глаза обратились к нему, как будто она просила о помощи, и он осторожно, боясь неправильно истолковать эти знаки, сказал:

– Я думаю, тебе нравилось работать в больнице еще и потому, что там тебя все слушались, не то что дома.

К своему облегчению, он увидел легкую улыбку. И продолжил:

– Когда я здесь ковыляю по своим обходам, мне говорят, как ты прекрасно лечила всех во время войны, когда заменяла доктора Хьюза. Кажется, они и сейчас предпочли бы, чтобы их лечила ты, а не я.

Она пожала плечами, но уже казалась больше похожей на себя.

– Тебе бы не понравился Хьюз. Я поддерживала легенду, что он слишком болен, чтобы работать, но на самом деле для «старых семей» он всегда чувствовал себя неплохо. Так что я…

– Ты его покрывала! Я люблю тебя, Джейн!

Но она снова не слышала его и опять принялась складывать и разворачивать носовой платок.

– Так что вот мой секрет, – сказала она. – Правда о том, зачем я осталась. Видишь, я понимаю, почему ты остался добровольцем.

– Ох, Джейн! Я бы тоже остался в Лондоне! Я точно это знаю. Почему ты мне не сказала? Я бы не дал тебе так себя терзать…

– Вот как? – Она снова рассердилась. – А ты мне разве что-то рассказывал? Все, что я знаю об этих лагерях, – то, что ты писал в письмах, пять листков ерунды про крикет и шахматы. Я могу только догадываться, как ужасно там было, по тому, во что это превратило тебя…

В скотину, подумал Даунс, но она не окончила фразу.

– Я знаю, я был скотиной, – сказал он вслух и добавил так осторожно, как только мог: – Но и ты… тоже изменилась.

Она ничего на это не возразила, только смотрела невыносимо печально. Как он жалел, что не может вернуть ей потерянные годы.

– Почему, почему ты не можешь сказать мне правду про эти пять лет? – спросила она.

– Я не могу. Просто не могу.

– Но сейчас есть врачи, которые…

– Думают, что все обязательно надо выволакивать на свет Божий, – перебил он, чувствуя, что она загоняет его в угол этим упоминанием медицинской науки. – Это не для меня.

Его охватил страх, что она сейчас будет настаивать. Что останется только на этом условии.

– Я не смогу перенести, чтобы ты это узнала. Тем более – дети. Пожалуйста, – прошептал он. – Не спрашивай меня больше. Я люблю тебя, Джейн, это все, что тебе нужно знать.

Она проворачивала обручальное кольцо вокруг пальца, потом вздохнула:

– Как знаешь. – Она еще раз потрогала обложку Σφῆκες. – По крайней мере, тебе было чем занять свои выдающиеся мозги.

– Греческий не только помогал занять ум. Я читал об их бесконечных войнах: ты украл мою жену, значит, я имею право украсть твою; ты убил моего сына, значит, я убью твоего… Бесконечная месть. Греки позволили мне взглянуть на мир, где люди убивали и умирали, а войны шли одна за другой. Но чудо заключается в том, что среди всего этого варварства, всей этой боли – в этом они не так уж сильно отличаются от нас – они выстроили такую невероятную цивилизацию! Такую красоту! – Он почувствовал, как она взяла его за руку. – В том аду я получил от греков самый драгоценный подарок. Они дали мне надежду.