Даунс проковылял по лестнице вниз, пожал Стивену руку и, пригласив его в кабинет, сказал, как всегда говорил своим пациентам:

– Чем я могу помочь?

Но думал он только о том, как помочь собственному сыну.

– Я постараюсь покороче, – сказал Стивен. – Речь о викарии. Я понимаю, что вы не можете обсуждать других пациентов, но он мне рассказал про свое сердце и все такое. Я подумал: вдруг в войну появились какие-нибудь медицинские новшества? Потому что если что-то вдруг есть и речь о деньгах – я готов помочь.

– Вы мистеру Айвенсу об этом сказали? – спросил Даунс.

– Мне показалось, что незачем внушать ему тщетную надежду, если ничего сделать нельзя. Я поэтому и решил сначала поговорить с вами.

Даунс слышал, как наверху Джейн возится с Кристофером – должно быть, прикладывает алоэ к шрамам от ожогов.

– Доктор Даунс? Может, мне зайти в другой раз?

– Нет-нет.

Помочь Айвенсу – разве не в этом его профессиональный долг? Он может попытаться помочь пациентам, раз уж уберечь сына от хулиганов не удается.

– Я уже думал о мистере Айвенсе, – сказал он. – Но вы понимаете, что речь идет об огромной сумме?

– У меня есть деньги. Ну, не прямо сейчас, но я могу продать часть земли.

Даунс изумился, но постарался ничем этого не выдать. Он приветствовал разрушение Оукборнского поместья: вот такая нравоучительная история том, что зазнавшиеся богачи справедливо наказаны. А получается, что за это ему должно быть стыдно.

– Там пока все на очень ранних этапах, – пробормотал он, – и почти все – в Америке. Ему придется туда поехать.

– Можно ему об этом сказать?

– Можно, но лучше не обнадеживать.

– Так как надо поступить? Вы сначала с ним поговорите? И если он заинтересуется, будем думать дальше?

Даунсу показалось, что он снова сидит перед старшим по званию и тот отдает приказы – слегка завуалированные, но несомненные.

– Пожалуй, – ответил он.

Стивен пожал ему руку.

– Спасибо! Для меня это очень важно. Не буду больше отнимать у вас время. А, вот еще что: вы на днях говорили, что ваш сын интересуется классической филологией. Может, ему это подойдет. – Он достал из кармана небольшую книжку в кожаном переплете – Σφῆκες Аристофана.

– Спасибо, – сказал Даунс. – Я бы прямо сейчас ему сказал, чтобы он вас поблагодарил, но он… – …занят, подумал он, ему смазывают ожоги от папирос. Он закусил губу и, сжав книгу, уставился на дыру в ковре, не зная, как закончить предложение.

– Мне очень понравилось, – сказал Стивен, – вам, может, тоже понравится. У меня «Осы» есть в переводе. По крайней мере, надеюсь, что есть, – мы столько уже книг продали. – Тут Стивен улыбнулся, как будто что-то вспомнил. – Но вам-то перевод не нужен! Айвенс мне говорил, что вы выучили древнегреческий в лагерях. Поразительное достижение.

Книга выпала из рук Даунса. Внезапно нога перестала держать его, он чуть не упал и тут же взорвался:

– Да что ж вам всем дался этот чертов греческий! Почему все постоянно об этом говорят? Лагерь – это ад, пять лет гниения, все в ничто – жизнь, ум, навыки; это не развлечения и…

– Доктор Даунс! – Стивен схватил Даунса за руку, не давая ему упасть. – Простите, я ничего такого не имел в виду. Я прекрасно знаю, как там было ужасно. Однажды мне попался сбежавший парень…

Даунса это не успокоило.

– Да? Эти беглецы – люди их считают героями, а я как представлю, на что они обрекли оставшихся… как охранники отыгрывались на тех, кому не хватило силы или смекалки сбежать. Я понимаю, что по сравнению с японскими лагерями это все цветочки, но иногда…

– Вам так говорят? Что это цветочки – то, через что вы прошли?

– Ну не мне, по крайней мере, не в лицо.

– А кому?

– Сыну. В школе какие-то бандиты… они… – Даунс чувствовал, что просто не может весь этот ужас облечь в слова. – Бьют его. Из-за меня. Я-то сам бы их просто убил, но он говорит, что не хочет быть таким, как я, все время с чем-то сражаться. Ирония в том, что я за всю войну никого не убил – по крайней мере, намеренно.

– Вас в Дюнкерке взяли в плен, да?

Даунс кивнул.

– Я там был, с Британским экспедиционным корпусом. Оставил там раненых. Прямо в гостиничной кухне. Ее переоборудовали в госпиталь.

– А у меня операционная была в казино, – сказал Даунс. Он почти ожидал, что Стивен скажет что-нибудь о том, как это уместно – ведь все вокруг было сплошной игрой в рулетку.

Но Стивен смотрел на него так, как он сам вглядывался в какого-нибудь нового пациента, пытаясь поставить диагноз, потом тихо сказал:

– Я слышал, некоторые медики отказывались от возможности отправиться домой, решали остаться. Хотя это гарантированно означало, что они попадут в плен – в лучшем случае.

Даунс неловко пожал плечами. В саду Джулиет звала Расти, его жена и Кристофер – он слышал – возились наверху. Но все это как будто происходило в каком-то другом мире.

Он сложил ладони, хрустнул костяшками. В том казино приходилось работать голыми руками, немытыми, если кончалась вода – с инструментами, не очищенными от крови предыдущей жертвы, перевязывать артерии, зашивать кишки, час за часом, не останавливаясь, принимая бензедрин, чтобы не упасть от усталости, возясь с нелепыми свертками из ваты, шин и бинтов, которые когда-то были здоровыми молодыми людьми, складывая конечности в ведро, отбрасывая использованные шприцы и пустые ампулы с анестезирующим средством в угол, теряя почти всякую способность о чем-то думать от смертельной усталости и оглушающего грохота немецких бомб.

Даунс сделал глубокий вдох. Окно в окружении розового шиповника было открыто; он как раз сегодня утром заметил, как приятно пахнут цветы. Но теперь в его ноздрях стоял запах горелой плоти, мочи, шерстяных одеял, пропитанных кровью мертвецов, и глаза заволокла привычная пелена, того гляди скатится слеза. Чтобы отвлечь Стивена, он взял ручку и попытался было чертить бессмысленные каракули на бумаге, но чертова ручка не писала, и он машинально сказал:

– У меня была отличная перьевая ручка. Мать мне ее купила, когда я поступил в медицинский институт. Я с ней не расставался даже в Дюнкерке. – Он похлопал по нагрудному карману. – А в плену кто-то из этих сраных немцев ее стащил.

– Доктор Даунс, – сказал Стивен, глядя на него воспаленными глазами, но не отводя взгляд. – Вы – один из тех врачей, которые пошли на такую жертву? Вы осознанно решили остаться?

Даунс некоторое время молчал. Стивен протянул ему сигарету, он ее взял, закурил. Потом сказал:

– А что было делать?

Он медленно выдохнул. Дым поплыл в бьющем из окна луче вечернего солнца. Домашняя сцена в ярком освещении, английский Вермеер. Но перед ним вставала Герника.

Было раннее утро. Он только что переключился на юного рядового, который периодически терял сознание. Даунс разрезал его гимнастерку, и тут появился командир, сообщил, что немцы в двух часах отсюда, так что надо убираться как можно скорее, только надо оставить по одному врачу и десять санитаров на каждых сто раненых. Добровольцев.

Даунс все слышал, но работать не прекратил. Сдирая рубашку, он увидел, что правое плечо парню почти что снесли, рука держится на жалких обрывках кожи и мышц. Он думал, что можно сделать – и можно ли. Парень безмолвно плакал.

Выбор был ясен как день. Накачать мальчишку морфием и отправиться на пляж в надежде добраться до дома. Или остаться и попытаться его спасти.

– Что было делать? – повторил Даунс. – У меня уже был порядочный хирургический опыт. Так, по крайней мере, еще несколько человек могли выжить.

Он взглянул на Стивена и увидел в его выражении отблеск – чего? Восхищения? Жалости? Ему не нужно было ни то ни другое.

– А может быть, – сказал он с внезапной горячностью, – мне не хотелось, чтобы меня сочли трусом. Другие, да и я сам. Не знаю уже. Казалось, что так правильно. Тогда казалось.

Он постучал ручкой по столу. Джейн бы его никогда не простила, если бы узнала. «Не геройствуй», – умоляла она, когда он отправлялся во Францию.

– В лагерях я ни разу не задумался, правильно ли поступил. Но теперь, дома… Я засомневался, как только оказался в Англии. Вы знаете, что когда люди возвращались из плена, им всучали компенсационные формуляры?

Стивен помотал головой.

– Я понятия не имел, что там писать. Пять лет жизни? Нога? В общем, в этом формуляре – вижу как сейчас, WO174 – я написал «перьевая ручка». И чиновник, сукин сын, спросил: а где чек? Ага, фашисты мне дали чек, а как же. В общем, я не сдержался и врезал ему костылем. Если бы я не был в тот момент полным доходягой, мог бы и убить.

Стивен слушал, не изменившись в лице.

– В общем, арестовали меня. Запихнули в камеру. Но в тот момент столько всего происходило, ну и типу этому надо отдать должное, он не стал подавать никаких заявлений. Так что меня отпустили.

Он с некоторым удивлением взглянул на почти докуренную сигарету и с силой размазал окурок в пепельнице.

– Семья про это не знает. Хотя, наверное, они бы не удивились, что я вышел из себя. Знаете, что бы мне хотелось компенсировать? Терпение. Вы небось удивитесь, а я славился терпением. Хорошему врачу оно необходимо. Надо соблюдать спокойствие, когда все летит к чертям. В лагере я держался, успокаивал парней, когда приходилось хреново, – а это, знаете ли, дело обычное: летаргия, унижение бездельем, жизнь в плену. А как себе это все представляли в Англии? Одному парню пришло письмо, где кто-то спрашивал, как ему немецкое пиво. Кого-то еще девушка предупреждала, чтобы не клеился к немкам. Господи. Там все были такие голодные и уморенные, что, если б Рита Хейворт вошла, они бы не слезли со своих скамеек. – Он швырнул ручку в корзину. – Смешно, да? Я этим парням был как отец и справлялся в результате лучше, чем с собственным сыном.

Даунс замолчал. Ему хотелось оправдаться, но слушать собственное блеяние было уже невмоготу.

Стивен сказал:

– Вся страна сейчас хранит секреты. А мы хотим просто все забыть.

– Ну это же пораженчество. Я держался только надеждой: если выберусь, столько всего сделаю! Сын вот считает, что я со всеми сражаюсь. Но надо же что-то делать с болезнями, бедностью, несправедливостью…

Стивен смотрел на руки Даунса, которые тряслись сильнее обычного.

– Так вы и делаете, – сказал он. – Вот сейчас нам обоим надо помочь Айвенсу. А что ваш сын?

– Хочет сам справиться с обидчиками.

– А он скажет вам, если не справится?

– Да я этого и боюсь, что он рта не откроет.

Стивен улыбнулся:

– Яблоко от яблони.