Доктор Даунс мечтал о таком английском летнем вечере все эти годы за колючей проволокой. Когда, завершив обход, он возвращался домой, именно эти картины – мужчина косит лужайку, женщина укрепляет на колышке стебель роскошной алой шток-розы, дети играют в классики, утки вразвалку шагают по дорожке – словно говорили ему: ты воевал, ты защищал вот этот мир, вот эту красоту. В пабе смеялись и шумели, и он подумал, не остановиться ли, не взять ли пинту, – но нет, надо поскорее добраться до своих.

– Ау! – крикнул он весело, заходя в дом, в благословенную прохладу прихожей. – Я дома!

Никто не ответил. Он прошел в кухню. Там, перед корзиной неочищенных гороховых стручков, подперев голову рукой, сидела его жена.

– А, – сказала она. – Я не слышала, что ты пришел. Как дела?

– Хорошо – наконец-то я дома, – сказал он, целуя ее в макушку. – Что на ужин?

– Да вот рыбу думала приготовить.

Он заглянул в кладовку, где на эмалевом блюде лежало что-то неживое неопределенного рода и вида, и чуть было не сказал «вот, оказывается, что значит ни рыба ни мясо», но вовремя прикусил язык и решил пойти наверх переодеться. Но Джейн принялась за горох с таким отчаянным видом, что он спросил:

– Что-то не так?

– Нет.

– Ну, Джейн. Я же вижу.

– Не знаю. Кристофер.

Он вздохнул.

– Что он еще наделал?

– Ничего!

– Прямо ничего? Ты бы не сидела с таким видом. Он что-то сказал?

– Ничего! В том-то и дело.

– Ему только что стукнуло шестнадцать. Вряд ли он будет влетать сюда и в подробностях рассказывать матери, как провел день. Я с ним поговорю.

– Нет! Не надо.

– Думаешь, будет только хуже? – По ее выражению лица было ясно, что именно так она и думает. – Ну и ладно, как знаешь.

Он прохромал наверх, тяжело опустился на кровать и отстегнул ногу. В жару таскать ее было невыносимо, кожа на культе покраснела от раздражения. Он натянул шорты, бросил протез под кровать. Проще ковылять с костылем, чем опять прицеплять этот ужас.

Из окна он видел, что Джулиет в саду играет с Расти. Она посмотрела в его сторону, радостно помахала рукой. Сейчас он себе нальет чего-нибудь холодного, выйдет в сад, поболтает с ней.

Он вышел из комнаты, прошел к лестнице мимо двери Кристофера. Но что-то заставило его повернуть назад. Может же он поговорить с собственным сыном и не развязать очередную мировую войну?

Он открыл дверь.

– Эй! – завопил Кристофер, хватая рубашку с кровати и поспешно в нее заворачиваясь. – Выйди отсюда!

Даунс перевидал самые разнообразные травмы за свою профессиональную жизнь, но ничто не могло подготовить его к такому зрелищу, потому что на этот раз травмы украшали тело его собственного сына.

– Кристофер! Господи боже. – Он инстинктивно вытянул руки, забыв про костыль, который тут же грохнулся на пол.

– Уходи, – сказал Кристофер, забиваясь в угол, – уйди отсюда.

Даунс не двинулся.

– Джейн! – позвал он слабым голосом. Но она и так уже бежала наверх, потому что услышала, как кричит Кристофер.

– Что случилось?

– Кристофер, – сказал он мягко, как привык разговаривать с напуганными пациентами, – повернись, покажи маме.

Кристофер опустился в кресло у стола и медленно, как будто смиряясь с тем, что другого выхода нет, согнулся. На его тонких, выпирающих лопатках расцветали следы сигаретных ожогов. Один явно появился не больше чем несколько часов назад, другие затянулись, еще какие-то уже покрылись коркой шрамов.

Джейн охнула и обняла сына.

– Да отстаньте вы! – крикнул Кристофер, отталкивая от себя мать.

– Кто это сделал? – сказала Джейн. – Скажи нам! Это какие-то парни из школы?

– Я от них живого места не оставлю, – прорычал Даунс.

– Пап. Ты вообще в каком мире живешь, а?

– Я…

– Что «я»? Покажешь мне, как их вздуть покрепче? – Да, подумал Даунс. – Не понимаешь, да? Я не такой, как ты. Я не хочу все время драться. Я пацифист.

– В смысле, ты позволяешь этим уродам так с собой обходиться?

– Ты спятил, что ли? Конечно, не «позволяю». Но они бегают быстрее меня. Они меня догоняют.

Даунс протянул руку к стене, чтобы удержаться и не упасть. Он с полной ясностью представил происходящее: его сын, который больше всего на свете любит спокойно читать книги, бежит со всех ног, пока хулиганы его не догонят.

– Я не собираюсь давать сдачи, – сказал Кристофер. – А когда начнется следующая война – а она начнется, – я сознательно откажусь служить, пусть сажают в тюрьму.

– Не посадят, – яростно сказала Джейн.

– Ты им не разрешишь, да, мам?

– И давно это происходит? – спросил Даунс.

Кристофер не ответил. Но по отметинам было понятно, что это продолжается уже как минимум несколько месяцев.

– Солнышко, скажи, – прошептала Джейн, – кто это делает? – Кристофер не поднял взгляд. – Джек Ледбери и Том Мэйхью? – Он по-прежнему молчал. – Это же они, да?

Даунс видел, что его сын с трудом сдерживает слезы. Он впервые слышал эти имена. Но он их отыщет, они уж узнают, что такое особая жестокость.

– Почему ты молчал? – спросила Джейн.

– Потому что все, что папа может сделать, – это вломиться в школу, поорать, и все станет еще хуже. Зачем ты им говорил, что в плену учил греческий?

– Что?!

– Нам мистер Кларк сообщил с твоих слов, что вам какой-то Красный Крест прислал учебники древнегреческого и ты там читал Геродота.

– Ну я его в городе встретил, сто лет назад. Мы просто о чем-то болтали.

Даунс увидел, что на лице Джейн застыла гримаса ужаса.

– Это из-за папы? – спросила она.

Кристофер еще ниже наклонил голову.

– Кто-нибудь объяснит мне, о чем речь?! – рявкнул Даунс и подумал: «Ну вот, я ору, точно как Кристофер и предполагал».

– У этих мальчиков, – сказала Джейн, – отцы погибли на войне. И им кажется – я знаю, что они ошибаются, и Кристофер тоже прекрасно это знает, – что пленным вроде тебя в немецких лагерях здорово повезло.

Даунс оторопел. Он ни разу не рассказывал никому, как его пихали из одного лагеря в другой, как таскали в вонючих фургонах для скота по всей Германии; как в январе 45-го, в метель, его отправили в последний из этих лагерей, шталаг 357 возле Фаллингбостеля: очередной ад, теснота, болезни. Он сознательно ничего никому не говорил. Не просто потому, что хотел забыть, – а потому, что не мог себе позволить обрушивать на них все эти страхи, унижения, грязь, насилие, голод… можно было бы продолжать бесконечно, но какой смысл?

Сегодня вечером, например, когда дети будут жаловаться, что рыба невкусная, – а они будут, кто ж сомневается, – он удержится и не скажет им: «Я видел, как люди ели крыс. И, кстати, я сам однажды ел собаку. Не волнуйся, Расти, собаки ужасно невкусные».

Он решил, что будет смотреть не в прошлое, а в будущее. Но иногда все-таки просыпался по ночам и слышал крики тех, кому вправлял сломанные конечности без всякой анестезии. Все-таки, как бы сильно он ни растирал кожу во время бритья, память о вшах, которые ползали по ней, никуда не девалась. В уборной он не мог отогнать от себя мысль, какая это роскошь – туалетная бумага. Конечно, не надо им об этом знать. Но греческий давал лазейку, помогал не сойти с ума. Иначе с любым могло случиться то, что случилось с молодым античником, которому он вылечил сломанную ногу, – а тот побежал на колючую проволоку; еще один мальчик, который бегал слишком медленно.

– Кристофер, – прошептал он, – прости, прости.

Впасть в полное отчаяние на протяжении долгого заточения ему не давала надежда, что после войны все будет хорошо. Но он был не прав, и пример сына показывал это яснее всего остального. Безумие, которое он так надеялся оставить в прошлом, обитало прямо тут, в его собственном доме. А ему от тех потерянных лет досталось только собственное тело, ставшее хлипким и бесполезным, и гнев – гнев, который отгораживал его от любимой семьи.

Ярость снова охватила его; он чувствовал, что теряет контроль, что еще мгновение – и он просто повалится на пол и скрючится в отчаянии. Кристофер подскочил к нему, дотронулся до него рукой.

– Пап. Они идиоты. Если бы не греческий, они бы нашли еще какую-нибудь причину придраться, потому что я в миллион раз умнее, чем они, а их судьба – провести всю жизнь в этих богом забытых местах. Пап, ну пожалуйста, не плачь.

Действительно, по щекам Даунса текли слезы; в этом было что-то невыносимое. Это он должен утешать сына, а не наоборот. Но Кристофер стоял прямо и говорил уверенно как никогда:

– Школа – это просто проверка на выносливость. Ну, так я себе это представляю. Я выживу. Как ты. Я же сильный. Как ты.

Вдруг дверь в комнату открылась: Элинор.

– Что у вас тут такое? Вы вообще звонка не слышите? Там сэр Стивен, пап, он хочет с тобой поговорить.

– Сейчас не могу, – сказал Даунс, вытирая глаза ладонью.

– Можешь, – мягко сказала Джейн.

– Но мне нужно… – Он кивнул в сторону Кристофера.

– Я все сделаю, – сказала Джейн.

– Пап, – буркнул Кристофер, – пойди узнай, что там нужно сэру Стивену. Я в порядке, правда. Я сильнее, чем эти говнюки.

– Я положу этому конец, – сказал Даунс. – Даю тебе слово. Я не позволю им тебя еще хоть раз тронуть. Не позволю.

Впервые со времен возвращения из лагеря он чувствовал, что сын смотрит на него с состраданием. Может быть, даже с любовью. Кристофер протянул ему костыль и без тени обычного сарказма сказал:

– Я понимаю, пап. Но давай я сам справлюсь, ладно?