Стивен стоял на оукборнской станции и ждал Леклерка, своего давнего товарища по Сопротивлению. На небе не было ни облачка. Стивен привычно нервничал, хотя прекрасно понимал, что прерывистое дыхание и стук в висках – это какой-то абсурд. Станционный смотритель в черной форменной одежде, вежливо ему кивнувший, – сын его старинного работника в поместье, а никакой не гестаповец.

«Все, что мне надо, – повторял Стивен, расхаживая взад-вперед по платформе, – это притвориться, снова стать Le Lièvre, тем человеком, которого знал Леклерк; это займет всего лишь сутки».

Он снова закурил и взглянул на единственную железнодорожную колею, уходившую вдаль, в пейзаж такой мирный и пасторальный, что Констебл позавидовал бы. По небу прошмыгнул жаворонок. Если лететь по прямой, до Парижа триста с чем-то миль, потом еще миль шестьдесят на юг, до того леса. Что, об этом они с Леклерком станут беседовать? О былых временах?

Во время войны их всех объединяло молчаливое согласие – что сделано, то сделано, оглядываться нет резона. Но мирное время меняет людей. Что, интересно, случилось с Леклерком? Превратился в очередного де Голля и трубит о славных французских победах? «Избави Бог», – пробормотал он, жадно затягиваясь.

Последний раз он видел его в мае 45-го. Они с Леклерком – впрочем, тогда они еще не знали настоящих имен друг друга – сидели на Монмартре, пили за победу и обещали друг другу не пропадать, прекрасно понимая, что это пустые слова.

– С ума сойти! – вслух фыркнул Стивен. Какая-то дикая ирония была в том, что человек, на глазах у которого он перерезал горло юному немецкому часовому, теперь приезжает погостить и познакомиться с его женой. У него раньше ни разу не бывало случая как-то цивилизованно пообедать или поужинать с Леклерком, а чем тот вообще в жизни занимается, он узнал только что. Оказалось, что он реставратор, специализируется на средневековых рукописях. Что человек с даром стратегического мышления, который легко убеждает людей рисковать жизнью – и убивать, – занимается в мирное время таким сосредоточенно-спокойным делом, трудно было уложить в голове.

Неделю назад он бы отговорился, придумал какое-нибудь оправдание. Но если он собирается сдержать данное Элис слово и вернуться в «нормальную жизнь», то ему нельзя больше прятаться.

Чувствовал он себя при этом все равно паршиво. Да и Элис наверняка тоже. Она явно страдала. С тех пор как он ей все рассказал, она, как он и предвидел, проявляла сострадание. Она и раньше была добра к нему – даже когда он сам на доброту, мягко говоря, скупился. Но страсть, с которой она еще недавно на него смотрела и явно хотела, чтобы он любил ее как раньше, – этой страсти он больше не видел. Под вежливостью и заботой в ее глазах читалось напряжение; значит, какой-то источник любви иссяк.

Он отбросил окурок и в неподвижном, горячем воздухе почувствовал запах дикого чеснока, что растет ближе к морскому берегу. Откуда-то вдруг нахлынуло воспоминание: начались летние каникулы, он возвращается домой с братом, на платформе их ждет мать, она широко распахивает руки и счастливо улыбается просто потому, что его увидела.

Столько любви.

И ничего не осталось.

Он закурил снова, чтобы дышать дымом, а не запахом чеснока, не будить воспоминания. Он не хотел больше видеть картинок из прошлого, ни хороших, ни страшных. У противоположного края платформы над наперстянками сновали пчелы, из густой травы и зарослей ромашек доносился гул насекомых. Он уставился туда, и тут прозвучал свисток паровоза, шлагбаум на переезде с лязгом опустился. Вдали показалось облачко дыма. «Он приезжает всего на один день и одну ночь, – сказал себе Стивен. – Час за часом ты сможешь это пережить, как раньше».

Он подобрался, выпрямился. Поезд подъехал и остановился. Открылись двери, на платформу стали выходить неуклюжие фермеры в твидовых костюмах, матери со вспотевшими детьми в одной руке и корзинками для пикника в другой, люди, приехавшие в сельскую местность, чтобы погулять, с рюкзаками за плечами, а за ними – Леклерк, которого трудно было узнать в дорогом, идеально пошитом костюме.

Стивен заставил себя шагнуть навстречу.

– C´est si bon de te voir![14] – сказал он.

Леклерк энергично пожал ему руку, потом внимательно оглядел с ног до головы.

– А ты изменился. Раньше врал куда лучше. Вовсе ты не рад меня видеть.

Леклерк, старый товарищ, все понял с первого же взгляда. Стивен расхохотался.

– Это что такое с тобой стряслось? – спросил Леклерк. – За всю войну ни разу не поцарапался, а тут смотри-ка.

– Упал, ерунда. Пошли! – сказал Стивен, протягивая руку в сторону чемодана. – Давай я возьму.

– Погоди-ка, – сказал Леклерк. Он не двинулся с места, и вид у него был выжидающий, нехарактерный для него.

– Что такое?

– Я надеялся… – сказал Леклерк, но не закончил фразу, хотя Стивен уже понял, что с ним такое. – Я надеялся, что встреча с тобой окажется мне полезна, а может, и тебе тоже. Что она поможет…

– Справиться с невыносимыми воспоминаниями, – сказал Стивен.

– Вот-вот. Некоторые старые вояки любят встречаться с однополчанами, я знаю. Мой папаша находил это утешительным.

– Мой тоже, – сказал Стивен.

– Но я не мой отец. В поезде, чем ближе я подъезжал, тем яснее представлял, как мы с тобой завалимся в какой-нибудь ваш мрачный паб, будем болтать о прошлом, как будто это приключенческий роман, а правда… о правде, Capitaine Lièvre, ничего и не скажешь. Я тебя увидел, мне этого довольно. Ты выглядишь… врать не буду, не скажу, что хорошо. Но… но я понимаю, что мне с тобой, в общем-то, говорить не о чем. Это понятно? Конечно, понятно. Прости. Я, наверное, просто двинусь обратно в Лондон. Не сердись.

– Да на что ж тут сердиться, – сказал Стивен; но разочарован он был невероятно. Леклерк говорил в точности о том, что он сам чувствовал пять минут назад, и он понимал, что знает этого человека лучше, чем своих работников в поместье, с которыми провел практически всю жизнь. Лучше, чем собственную жену.

Он вздохнул.

– Следующий поезд до Лондона пройдет только часа через два. Пойдем посидим у моря, не тут же торчать.

Стивен вел машину молча, держась за руль одной рукой. Все вокруг было залито светом полуденного солнца. Когда он доехал до тропинки, тянувшейся через соляное болото к пляжу, оба вылезли из машины и двинулись вперед, один за другим.

Стивен остановился, оглянулся на Леклерка.

– Нам не обязательно разговаривать. Наслаждайся видом. Моя жена любит эти места. Всех этих птичек. – Он ткнул пальцем в сторону стаи, летящей над ячменным полем. – Я понятия не имею, как они называются по-французски. Но она знает их имена. И все эти цветочки тоже, вот эти, желтые.

– Anis vert, – сказал Леклерк, вдыхая всей грудью.

Стивен кивнул.

– Когда птицы касаются его крыльями, они разносят запах по воздуху. Ну, так жена говорит.

Леклерк чуть заметно улыбнулся. Стивен двинулся дальше, на гребень дюны.

Был отлив. Вдали, сверкая синими отсветами, лежало море. Прямо перед ними, на широком песчаном пляже, валялись брошенные мотки колючей проволоки.

– Мне раньше казалось, это какое-то вневременное место, – сказал Стивен. – Но вот получается, что двадцатый век ни с чем не спутаешь.

– Ты по-прежнему сюда приходишь с женой?

– Уже нет.

Что тут еще скажешь? Стивен видел, что Леклерк внимательно осматривает его, словно готовится задать важный вопрос. Но тот просто сел на песок, откинулся назад, закрыл глаза.

Было очень жарко, градусов тридцать. «Мы можем просто тут немножко пожариться, а потом я отвезу его обратно на станцию, – подумал Стивен. – И он навсегда исчезнет из моей жизни, а я – из его жизни». Это почему-то его страшно расстроило. Он смотрел в сторону моря, но внезапный взрыв хохота за спиной заставил его оглянуться. Группа подростков лет шестнадцати выбралась на пляж.

Летняя молодежь, подумал Стивен. Они пихали друг друга; одна из девушек содрала кепку с парня и подбросила в воздух – тот поймал ее на лету, но упал, и девушка с хохотом упала вслед за ним.

– Чувствую себя их дедом, – сказал Леклерк, приподнявшись на локте.

– Я тоже, – сказал Стивен. – Странно видеть парней в обычной одежде, а не в хаки.

Одна из девушек, высокая, длинноногая, обернулась и посмотрела прямо на Стивена. По ее лицу скользнула улыбка, и она, поправляя каштановые волосы, размашисто зашагала дальше.

Леклерк устало хохотнул и посмотрел на часы. До лондонского поезда оставался еще целый час.

– Ты по работе приехал? – сказал Стивен, думая, что это, по крайней мере, безопасная тема. – Можешь сказать, о чем речь?

– Ну я вряд ли выдам государственную тайну, если скажу, что вчерашний день провел в Ламбетском дворце, изучал рукописное Евангелие XII века.

– Здорово! Мне всегда представлялось, что лицевые рукописи – это такие молитвы для глаз.

Леклерк пожал плечами, достал сигарету, закурил.

– В них уж точно можно укрыться, – сказал он и вздохнул. – Ты в Лондоне-то бывал, с тех пор как вернулся?

– Проезжал на поезде, разумеется, но… – Стивен провел рукой по стеблю травы. – Но дальше, чем сюда – на этот пляж, – я никуда не выбирался.

– Ну, лишь бы не в психушку, – пробормотал Леклерк.

В свое время Леклерк сказал то же самое про Бенуа, человека, которому Стивен был обязан жизнью. Если бы Бенуа не вытащил его тогда из тюрьмы – он уже совсем подыхал, – кто знает, что он рассказал бы немцам, когда они в очередной раз сунули бы его голову под водопроводный кран… Этот самоотверженный герой теперь спивался.

– Ты не знаешь, как там Бенуа? – спросил Стивен, вернее, заставил себя спросить.

– Да вроде все так же, насколько я знаю. Возьмешь? – Леклерк протянул ему пачку «Житан», как будто давая понять, что не хочет говорить про Бенуа. – Они получше, чем дерьмо, которое вы тут курите.

Они закурили; от аромата этой крепкой затяжки Стивен даже здесь, на берегу Восточной Англии, почувствовал нервно-радостное напряжение, хорошо знакомое ему по французским лесам.

– Я не ожидал, – сказал Леклерк, – что в Лондоне такая мерзость запустения. Я думал, меня уже войной не удивишь. Конечно, хорошо, что для меня есть работа. Столько произведений искусства в опасности. Держит меня на плаву. Ну и занимает голову и руки. Так время и проведем. – Голос его стал тише. – Я скучаю по войне. По товариществу. Как мы все понимали друг друга. Сейчас Франция как будто на пороге гражданской войны. Один француз против другого. Это так отвратительно, что я собираюсь уезжать.

Стивен взглянул на него с удивлением.

– Мне только что предложили работу в Америке. В каком-то новом музее в Техасе. Они там скупают старинные Библии пачками, и им нужен человек – я, – чтобы книжки продержались еще несколько веков. Хотя не знаю, хватит ли у меня сил смотреть, как америкашки возятся с немчурой. Выделяют им миллионы долларов после того, как мы рисковали жизнью, рассудком, всем, чтобы только их победить. Ну и хрен с ним. Поеду. Если они раздают доллары направо и налево, почему я должен уступать каким-то фрицам?

– Ну и правильно. Я, правда, на янки зла не держу. Все-таки учти, что, если бы не они, тут были бы фашисты. Мы лежали бы в могиле, те вон детки корячились в трудовых лагерях. А немцев они засыпают деньгами, потому что теперь ненавидят русских.

– Знаешь, кого я больше всего ненавижу?

Стивен смотрел в сторону моря. Если прикрыть глаза, можно не замечать колючую проволоку – будут видны только туманные волны до самого горизонта, дети, которые кувыркаются в волнах с серебристыми гребешками под ярким солнцем.

– Нет, – сказал он, – кого ты больше всего ненавидишь?

– Да своих же. Посмотри на этого putain Паке – собирается в мэры! Уж если кто знал, как выйти сухим из воды, так это он. Первый готов любого обвинить в коллаборации. А сам-то! – Леклерк повернулся к Стивену с раздраженным видом. – Помнишь кузнеца в Арвенне? Его дочка спала с немецким солдатом. Дура, конечно. Но ей было-то всего шестнадцать. И парень примерно того же возраста – дети, короче. А что они с ней потом сделали… Паке это лично одобрил. Господи. Ей бы жить, как вот эти детки. А она… Это Паке устраивает пляску с бубном по поводу памятника. Хотя не только он. Все возводят какие-нибудь кресты великим героическим французским освободителям.

– Ну некоторые и были героями.

– Маловато.

– Ты вот, например, – сказал Стивен. – Ты же мог тихо сидеть и молчать в тряпочку, как многие.

– Может, и сидел бы, будь у меня семья.

– Хватит себя пилить, – сказал Стивен, понимая, что повторяет слова Элис.

Леклерк посмотрел ему в глаза.

– Можно подумать, ты себя не пилишь. Как насчет Аньес?

Стивен на мгновение замер, не в силах даже сморгнуть.

Аньес.

Он издал какой-то сдавленный звук, а потом, словно высвобождаясь, с усилием сказал:

– Это я убил ее, Леклерк. Не фашисты. Я.

Бог священника, может, его и простил – и Элис тоже, – но значение-то имело только то, что решат люди, которые видели пастушью сторожку, где он спустил курок. Люди, сражавшиеся с ним бок о бок. Люди, которые были готовы погибнуть, чтобы его защитить.

Он почувствовал, как Леклерк кладет руку ему на плечо, и ему стало мучительно стыдно, что он врал даже своим.

Леклерк слегка сжал руку. Отступать некуда. Он готов заплатить за свои грехи.

Он поднял глаза на Леклерка. Но Леклерк смотрел на него с состраданием.

Стивен снова заставил себя выговорить:

– Я застрелил ее.

Теперь в лице Леклерка читалось недоумение.

– Я знаю. Слушай, я всегда знал. И все остальные тоже. Ты же не мог этого не понимать?

У Стивена потемнело в глазах.

– Нет. Откуда? – Шатаясь, он поднялся на ноги. – Вы ничего не сказали!

– Ну естественно, мы ничего не говорили. Ты же знаешь, как это происходит. Есть вещи слишком жуткие…

– Но я… – А он казнил себя за ложь каждое мгновение после того дня. – Но как?..

Леклерк поднялся, слегка подтолкнул его в спину и повел подальше от купальщиков и прочих людей на пляже, которые уже оборачивались в их сторону: что это там за разговор на повышенных тонах, да еще и по-французски?

– Chut! – шикнул он.

– Но как… откуда ты знал?

– Рана на лице, – тихо сказал Леклерк. – Явно от выстрела более или менее в упор. Ну и ты… ты был на себя не похож. Ты ведь в таких ситуациях что делал? Сразу брал все в свои руки. А тут просто повалился на пол, и все. И пистолет рядом лежал, ты его даже не взял. Тогда я его поднял. Там в стволе оставалась одна пуля. Ну, достаточно было взглянуть на тебя, чтобы все стало понятно. Ты собирался потом застрелиться.

– А ее родители? Не могут же они меня простить?

– Они свечку за тебя ставят на каждой службе. Они понимают, что ты сделал для нее все что мог.

Стивен остановился и снова сел на песок.

– Милый мой Lièvre, – продолжал Леклерк, присев на корточки рядом с ним, – ты же знаешь, что́ эти ублюдки сделали бы с ней. Тебе хватило храбрости действовать, исходя из этого.

– У меня не хватило храбрости признаться.

– Потому что есть вещи слишком страшные, чтобы их облекать в слова. Любой, кто тебя судит, понятия не имеет, что это такое – оказаться на твоем месте. Эй, слушай меня! Ты настоящий герой. Нам бы такие пригодились, ей-богу, а не люди вроде Паке и других засранцев, которые только и могут, что создать собственную мифологию и в ней красоваться.

– Наверное, – еле слышно сказал Стивен, – наверное, нам всем надо понять, как теперь жить с самими собой.

– Да уж конечно, учитывая, что все официальные отчеты не будут содержать ничего, кроме вранья.

– Аньес будет указана на памятнике?

– Конечно. Но ты понимаешь, какая выбрана дата? 25 августа. Освобождение Парижа великим де Голлем, который хочет нас всех убедить, что он один со всем и справился. Я как вспомню, что бойцы Сопротивления плелись за ним по Елисейским Полям во время этого его чертова парада победы, у меня в глазах белеет.

– Да провались они – де Голль, Паке, вся эта компания, – сказал Стивен. – Тоже мне герои. Другое дело Аньес, ее родители. – Он вспоминал слова Элис. – Они должны понимать, что их жертва была ненапрасной. И твоя, твоя жертва, Леклерк.

– Моя жертва? Мне янки сулят золотые горы!

– Ты понимаешь, о чем я. Жертва – в том, что мы больше не те, кем были когда-то.

Леклерк снова закурил. «Наверное, я сказал лишнего», – подумал Стивен. Леклерк встал, отряхиваясь от песка, и пробормотал:

– Пора идти, а то я на поезд опоздаю.

Они вернулись к машине, тронулись, опять не говоря ни слова, и когда Стивен остановился возле станции, Леклерк сказал ему:

– Не жди, поезжай домой.

– Но я хочу попрощаться, – возразил Стивен. – И поблагодарить тебя. За то, что ты приехал. За то, что все понимаешь. – От этого, впрочем, не легче. – Так легче, – сказал он и пожал Леклерку руку.

Леклерк вздохнул.

– Ну, я рад, что все-таки не зря приперся. Передай жене мои извинения.

– Обязательно.

– Хорошо, что у тебя жена, которая тебя ждала.

Элис ждала, да; но хотела ли она до сих пор, чтобы он вернулся, он понятия не имел.

– Adieu, mon ami, – сказал Леклерк, когда поезд показался из-за изгиба рельсов.

Не au revoir, заметил про себя Стивен.

Леклерк уехал, и Стивен почувствовал себя ужасно одиноким. Ему и раньше было одиноко, но он принимал эту боль как наказание. «А теперь, – подумал он, – я тоскую по другу. И скорблю о нем. И о своей жене».

А кроме того, ему было страшно.

Ему было страшно за Элис, за то, в какую сделку с совестью превратится теперь их брак. Ему было страшно, что он больше не сможет принести ей счастье, а она до конца дней будет притворяться, что он смог. Ему было страшно, что он выжил, но оказался недостоин этого. И больше всего ему было страшно, что он еще глубже погрузится в апатию, которая может прийти за столкновением со смертью.

Тут ему пришло в голову, что у него осталось важное дело, о котором вообще-то следовало подумать раньше. Но и сегодня еще не поздно. Он вернулся в машину, завел мотор и медленно отъехал от станции.