– Оукборнские болтуны не ошиблись. Я был диверсантом.

Строго говоря, это была сверхсекретная спецбригада – но такие подробности Айвенсу знать было незачем.

– И я был во Франции, хотя не всю войну. Где я был до этого – не важно, в ноябре 43-го меня вызвали оттуда в Лондон. Франция, сказали мне, станет новым и, мы надеемся, решающим местом сражения. Вы, конечно, это все теперь знаете – день «Д», высадка в Нормандии, операция «Оверлорд». В мои задачи входила мобилизация макизаров – членов французского Сопротивления.

Он понимал, что со стороны это звучит как доклад командованию. Тогда у него в голове сидела мысль: «Мне не может вечно везти. На этот раз я с задания не вернусь». Наверное, майор, который проводил инструктаж, тоже ощутил сострадание и внезапно сообщил, что ему разрешается провести сорок восемь часов с женой. Стивену сняли номер в гостинице – точнее, в замызганном пансионе в Гастингсе, под ноябрьским ливнем. Но в тот момент никакой «Риц» на Ривьере не мог бы с этим сравниться.

Вот тогда он и подарил Элис шаль из золотистого кружева. Перед возвращением в Англию он был во Флоренции, и старушка, в чьем доме он скрывался, решительно всучила ему сверток: «Grazie, grazie, dallo a una donna che ami».

«Спасибо, спасибо тебе, подари ее женщине, которую любишь».

Он завернул обнаженное тело жены в легкий, как паутина, шелк, и она танцевала для него, и он думал, что никогда в жизни больше не увидит ее, не увидит ничего настолько прекрасного.

Это Айвенсу тоже знать было незачем.

– Макизары, – продолжил он, собравшись с силами, – нуждались не только в вооружении. Им еще нужно было, чтобы кто-то помог собрать воедино все фракции. Голлисты и коммунисты ненавидели друг друга почти так же яростно, как немцев, les Boches. Я должен был следить, чтобы они не обратили оружие друг против друга. И мне это удавалось – во всяком случае, диверсионные задания выполнялись, доставка оружия шла по плану.

Он вздохнул. Все опасности и смерти уместились в одну фразу. Все эти молодые парни, оказавшиеся жертвами своего времени и географического положения. Но что толку теперь об этом размышлять.

– А потом, в апреле 44-го, меня снова вызвали в Лондон.

Это прозвучало так, как будто он просто пересел на другой автобус. Но дела обстояли сложнее. Из одной группы Сопротивления он должен был перейти в другую, недалеко от бретонского побережья, но когда его переправляли через Ла-Манш, паренек-радист, который должен был послать ему навстречу лодку, проглотил таблетку с мышьяком, потому что в его дверь ломилось гестапо.

Он сидел в штабной машине, которая мчалась по деревенским дорожкам Кента, и ничего об этом не знал. Он испытывал лишь облегчение – хоть ненадолго он в безопасности, в Англии, он может увидеть Элис.

– В Лондоне, – сказал он, – я три дня мотался по разным встречам.

Его сразу же отвезли на Бейкер-стрит, в прокуренную контору организации настолько секретной, что бо́льшая часть сотрудников военной разведки даже не подозревала о ее существовании.

– Мне сообщили, что во Франции застряли сотни наших парней, в основном летчиков: бомбардировщики сбили, а им самим удалось не попасть в плен. Был разработан некий маршрут, по которому их худо-бедно можно было пытаться вывезти, – на юг Франции, через Пиренеи и в Испанию. Но в 44-м он перестал работать, потому что мы бомбили железнодорожные ветки на юге, чтобы остановить подкрепления, которые немцы перебрасывали в Нормандию. Так что наши парни торчали в основном в Париже, а кто-то в Амстердаме, в Брюсселе, скрывались у сочувствующих и не могли никуда двинуться. К тому времени гестапо и СС обратили на Сопротивление весь свой арсенал – понятно, какой у них был арсенал, да? – и мстили любым из тех наших парней, до которых им удавалось дотянуться. Короче, если ты в Сопротивлении и тебя поймали – Бог в помощь. Не то чтобы от Бога много помощи.

Он взглянул на Айвенса – тот внимательно слушал и подколки словно бы не заметил.

– Короче, становилось все опаснее, и мы прекрасно понимали, что стоит начаться наступлению – сдерживать немцев вообще никак не получится. Так что я должен был доставить этих солдат домой. Как можно скорее. Не потому, что мы боялись расправы и пыток, а потому, что там оставалось много летчиков и штурманов, а их навыки, их знания нам были очень нужны.

Он вдруг схватил Айвенса за руки.

– До конца войны было еще очень далеко. Вы должны это понимать. Потому что люди забывают: мы ведь не знали, что победим. Нам казалось, война так и будет тянуться. И ведь до самого конца Гитлер надеялся, что успеет первым создать атомную бомбу. Ему, может, это даже удалось бы, если бы все ученые-евреи не сбежали от него из Германии.

Он отпустил руки Айвенса и смущенно отодвинулся.

– Так что, может, Бог все-таки есть. Во всяком случае, издевающийся Бог. Когда будущие поколения будут нас судить – видит Бог, за ними не заржавеет, – они просто не поймут, в каком отчаянном положении мы находились. Они будут нас судить из того безопасного мира, за который мы умирали. И убивали.

Он вздохнул.

– Знаете, что я скажу? Убивать – хуже, чем умирать. Потому что если бы я мог умереть, просто кончить это все – я бы охотно умер. Но нет, Бог любит поиздеваться и хотел, чтобы я продолжал. Ну вот, пожалуйста.

Он резко повернулся к витражному окну и крикнул юному Христу, который ласково глядел на Иоанна Крестителя с барашком:

– Спасибочки!

В сумерках лицо викария казалось таким изможденным, как будто он уже прощается с жизнью, и Стивен с удивлением почувствовал, что ему жалко молодого человека, чья шея была слишком тонка для жесткого пасторского воротника. Ему кажется, что он знает какую-то истину, но ведь действия других людей превращают эту истину в нелепость. Лишают ее смысла.

– Простите, – сказал он тихо. – Моя репутация во многом держалась на том, что я умел сохранять спокойствие в критической ситуации. А сейчас… – Он развел руками: дело безнадежное.

– И вот эти парни, – невозмутимо сказал Айвенс, – как вы должны были их спасать?

– Мне приказали обустроить секретный лагерь, убежище, в лесу, милях в шестидесяти к югу от Парижа. Французы из Сопротивления должны были приводить мне этих людей и охранять участок. Нам просто нужно было затаиться и ждать, пока придут союзники и нас спасут. Просто ждите. – Он усмехнулся. – Многие так долго сидели и ничего не делали, что им не терпелось уже ударить по фашистам как следует. Одного парня семья в Амстердаме прятала больше года. Кормила – ну, чем придется. Они жили впроголодь; он из каких-то деревяшек, предназначенных на растопку, вырезал потрясающий шахматный набор, собирался оставить им в благодарность, но с этой семьей такое сотворили… Ну, не важно. В общем, я понимал, что не только прятать таких людей будет непросто, но и удержать их на месте – тоже.

Айвенс вдруг поднес руку ко рту и закашлялся, другой рукой роясь в кармане в поисках платка.

– Может, на сегодня хватит? – сказал Стивен.

– Нет-нет!

– Точно?

– Вам кажется, я такой больной, что даже слушать уже не могу?

«Ну да», – подумал Стивен и сказал:

– Нет, конечно.

Приступ прошел, Айвенс снова дышал спокойнее.

– Я даже Элис не успел увидеть, – сказал Стивен. – А был ее день рождения, я думал, как она обрадуется, если меня отпустят хотя бы на день… Но ждать было нельзя: мы узнали, что гестаповцы обыскали парижскую булочную, где скрывались два наших летчика – они смогли сбежать, а вот булочник с семьей… у него было пятеро детей. Люди с детьми очень быстро начинают давать показания. Несколько часов – и вся сеть была раскрыта.

Он чувствовал, что Айвенс пристально всматривается в него. Было бы здорово закурить, на мгновение прервать рассказ. Но в церкви не закуришь. Викарий, как будто почувствовав его колебание, сказал:

– И вы отправились обратно во Францию?

Стивен кивнул. Как только последнее совещание в Лондоне закончилось, его немедленно отвезли на аэродром в Биггин-Хилле, и следующие два часа он провел в чреве «Галифакса», пытаясь обдумать свои ближайшие действия, пока бомбардировщик летел через Ла-Манш.

Сколько раз ему приходилось прыгать на территорию в тылу врага! Он заранее был готов к тошнотворному кружению и маневрам, к которым летчик прибегал в попытке избежать прожекторов и зениток; к удару спутной струи прямо в лицо, как только откроют люк; к ожиданию светового сигнала. Но его все равно мутило от беспокойства.

«Или, может быть, – подумал он в темной тишине церкви, – это мне так кажется сейчас, задним числом». Может быть, он нервничал не больше обычного, а вспоминает об этом только потому, что теперь знает, какое чудовищное дело ему пришлось совершить.

Айвенсу же он просто сказал:

– Все прошло как по маслу.

Вспышка фонаря внизу, и вот он уже на земле, парашют еще опускается позади, а к нему уже подбегает человек в черном свитере и берете. Из темноты возникают другие, и они все вместе принимаются искать контейнеры, которые сбросили одновременно с его прыжком. Для Сопротивления – ручные пулеметы, винтовки «Ли-Энфилд», взрывчатка, гранаты; для лагеря – палатки, инструменты, дневные пайки на первое время.

Он видел их перед собой: вот они запихивают все, что нашли, в маленький грузовик и отправляются в путь по проселочным дорогам, мимо городков и деревень, углубляясь в лес. Чувства его были так обострены, что он помнил каждую мелочь, радостное возбуждение и нацеленность на результат – такое мало кому достается в жизни. «Все дело в том, – подумал он, глядя на алтарь, – что смысл моей жизни придавала именно война, а уж никак не этот деревянный крест».

Он чувствовал, что Айвенс по-прежнему не отрывает от него взгляда. Вряд ли стоит объяснять викарию, что, несмотря на все ужасы, на постоянную смертельную угрозу, он никогда не чувствовал себя таким живым. А сейчас по всей стране полно людей, которые вспоминают именно это ощущение.

– Даже погода во Франции нам помогала, – сказал он. – Начался ливень, и дороги были пусты. Мы добрались до леса – место нам уже нашли, – все туда побросали и принялись за работу. Через пару дней прибыли первые парни. К концу недели нас уже было тридцать человек.

Он поймал вопросительный взгляд Айвенса.

– Их по цепочке сопровождали, – пояснил он. – Путешествовали они, разумеется, по поддельным документам: сначала на поезде из Парижа или там откуда, потом пешком или на велосипеде. После высадки в Нормандии у меня их было человек сто пятьдесят, со всей Франции; у нас были вилы, мотыги и все такое, чтобы при необходимости они могли отправиться в поля и притвориться крестьянами. Когда они добирались до леса, им нужно было убедить наших охранников, что они настоящие. К началу августа их было уже больше трехсот. Мы ждали, пока союзники до нас доберутся.

Он помедлил в нерешительности.

– Странная вещь: мне сегодня утром снился сон про наш лагерь.

Айвенс слегка улыбнулся:

– Но это был просто сон, не кошмар?

Стивен пожал плечами:

– Обычная жизнь в лагере никаким кошмаром не была – ну, если вспомнить, что в этот момент происходило в других местах. Нам сбрасывали с самолетов палатки, лекарства, одежду, а летом спать на природе вполне терпимо. Те, кто добрался из Голландии, я подозреваю, еще и впервые за несколько лет нормально питались – макизары организовали нам поставку продовольствия из окрестных деревень.

Он снова замолчал. Его горло как будто сжимала невидимая рука; он выдавил:

– Там была девчонка. – Он тяжело сглотнул. – Аньес.

Ну вот, он назвал ее по имени.

Его рассказ теперь превратился в поезд, который мчится к месту назначения и остановиться уже не может; он торопливо продолжил:

– Аньес была дочкой одного из бойцов Сопротивления. Она ездила на телеге, привозила нам свежий хлеб и молоко. Я думал, ей лет двенадцать. Оказалось, она старше, почти пятнадцать. Наверное, из-за недоедания казалась такой маленькой. Хорошенькая, всегда веселая. И невероятно храбрая. Ведь если бы ее поймали… Дети! Они обожают быть храбрыми. Гитлер, конечно, это понимал лучше всех. Дай юнцам цель, и заставишь их делать что угодно. Девчонка была сообразительная. Всегда искала меня и требовала, чтобы я говорил с ней по-английски. Хотела после войны увидеть Букингемский дворец, посмотреть, где живет король, отправиться в Тауэр, увидеть королевские регалии. – Он улыбнулся. – Как и положено французским республиканцам.

В темных церковных тенях он видел ее широкую щербатую улыбку, слышал ее голос, который с сильным акцентом говорил: «Каптан Заяц! По-английски, пожалуйста! Как вы говорите?..»

– Наверное, она в меня была немножко влюблена. Понимаете, для нее я был героем. – Он посмотрел Айвенсу в глаза. – Мне вчера товарищи из Сопротивления прислали письмо, приглашают во Францию – какая-то там награда или что.

К счастью, Айвенс не стал ничего говорить про его заслуги и опыт борьбы с невзгодами, а только слегка приподнял брови.

– Короче, – сказал Стивен, – я всегда радовался, когда она появлялась. Как будто в этом была какая-то отдушина от окружающего зла. Напоминание о невинности. Но то, что нам было нужно от этой невинной девочки, грозило огромной опасностью. А что делать? Без еды и лекарств, которые она привозила, мы вряд ли смогли бы поддерживать боевой дух. Некоторые едва двигались. – Он замолк, осознавая, что пытается найти какие-то жалкие оправдания. – А ребенку – ну, я считал ее ребенком – проще не возбуждать подозрения. Но немцы явно о чем-то догадывались. Как-то ночью немецкая часть разбила лагерь буквально в нескольких сотнях ярдов от нас. – Он тогда приказал соблюдать режим полной тишины: погасить все огни, не есть, не разговаривать, не спать. – В тот раз пронесло, наутро они отчалили. Но чем ближе подходили союзники, тем опаснее становились для нас отступающие фашисты. Я стал ходить на опушку и следить за обстановкой.

Он отправлялся в путь с первыми лучами солнца, всей душой надеясь, что не увидит ничего – никаких неожиданных передвижений, никаких солдат.

– И вот как-то утром….

Он услышал стрекот цикад, в ноздри ударил запах дикой лаванды, живот ощутил тепло сухой земли – он растянулся тогда на травянистом холме за соснами.

– Это было первого августа, – сказал он, – и я надеялся, что союзники доберутся до нас примерно к середине месяца. Что мне все-таки удастся отправить всех домой. Что речь идет о считаных днях или, по крайней мере, неделях. Гордыня, ὕβρις. – Он мрачно улыбнулся. – Сдается мне, греки правильно понимали, кто этим управляет. Богов-то, которые рады с нами поиграть себе на потеху, полно. Но это уж точно не этот ваш Бог любви.

Айвенс снова никак не отреагировал.

– Первого августа, говорите.

– Да. Вторник. День начался как обычно.