Стивен был натренирован скрывать свои мысли и чувства, поэтому ответил с деланой небрежностью:

– Ну пожалуй, дом Божий – самое место для признаний. Я, правда, ни в какого Бога больше не верю, если вообще верил когда-нибудь. Но я вам все равно ничего не могу рассказать. Это все секретные сведения, военная тайна.

– Я англиканский священник.

– А, ну тогда все отлично. Вам-то, священникам, всегда можно доверять.

Айвенс пропустил сарказм мимо ушей и сказал:

– Я постоянно выслушиваю людские тайны.

– Военные тайны? Ну расскажите! – не сдержался Стивен. Он даже угрожающе наклонился вперед, как будто собирался допрашивать Айвенса. Но тот опять не обратил на это никакого внимания.

– Вот интересно… – сказал Стивен и запнулся. «Интересно, – подумал он, – сколько ты выдержишь под пыткой». Он всегда задавал себе этот вопрос, оценивая новичков.

– Вот интересно, – повторил он, – зачем мне вам что-то рассказывать? Меня Божье прощение не интересует.

– Это я понимаю, – кивнул Айвенс. – Но иногда – к сожалению, не всегда – разговор может помочь.

– Мне не нужно отпущение грехов. Я прекрасно знаю, что я делал.

– То, что вы делали, не перестало вас душить. И всех вокруг тоже.

– Если вы про Элис, я ей сказал, что она может развестись со мной в любой момент, если захочет.

По лицу Айвенса пробежала тень, как будто он на мгновение перестал понимать, что на это можно ответить. Но потом продолжил, и голос его был так же тверд, как и прежде:

– Ваша жена, деревенские жители, вся страна – мы все пытаемся справиться с потерями, отстроить мир, который будет лучше прежнего. Нам нужен и ваш разум, и ваши силы.

– Это все прямо очень трогательно, преподобный, причем вы мне уже читали эту проповедь.

– Потому что это правда, – вздохнул Айвенс. – Когда была Великая война, мы не только потеряли почти всю молодежь – мы потеряли тех мужчин, которыми они должны были стать. Им сейчас было бы пятьдесят-шестьдесят лет, они работали бы инженерами, учителями, руководили больницами и фабриками. Весь их опыт, знания, которыми мы могли бы воспользоваться, – их нет! И никогда не будет. Вот почему я повторяю: у человека с вашими способностями есть долг, который следует отдать миру.

– Да заплатил я уже свой долг.

В лице викария снова проступило сочувствие.

– Я в этом не сомневаюсь.

– И откуда у вас такая уверенность?

– Ну я же сказал: в деревне поговаривают о том, что сквайр делал, как участвовал в войне.

– А, понятно. И что же они говорят? Что я торчал в каком-нибудь уютном кабинете в Уайтхолле и посылал других в мясорубку?

– Считают, что вы служили диверсантом.

Стивен пожал плечами. В общем, логично послать двуязычного человека в тыл врага.

– Причем они считают, – продолжил Айвенс, – что не простым каким-нибудь диверсантом, а высокопоставленным. Что на вас была большая ответственность – и я подозреваю, вам это нравилось.

– Если вы спрашиваете, – сказал Стивен, – что я предпочитаю – отвечать самому или слушать, что велят разные идиоты, то да, лучше я сам ошибусь, чем из-за какого-нибудь придурка мои люди окажутся в опасности. – Он мрачно взглянул на Айвенса. Он знал, что это несправедливо, но ему внезапно захотелось выместить злость на этом викарии, который сидит себе в церкви и получает приказы от какого-то придуманного добренького божества, обещающего вечное блаженство.

– Когда у вас под началом люди…

– Именно, люди. Мужчины и женщины. – Стивен сжал зубы. – Дети.

Айвенс посмотрел на него с состраданием, чему Стивен совершенно не порадовался.

– Как оно все было? – мягко спросил священник. – Вы хотя бы про это можете мне сказать?

– Это был ад, – ответил Стивен, как будто это все объясняло.

Он постоянно находился в подвешенном состоянии. Конспиративная квартира, в которой он скрывается, – безопасна или нет? Вот этот тип, он действительно тот, кем представился? Иногда ему казалось, что он просто сойдет с ума, потому что расслабиться нельзя было ни на секунду, иначе смерть грозила не только ему, смерть – мучительная, медленная – грозила еще сотням других людей.

– Но вы ведь управлялись с адом? – сказал Айвенс. – И, должно быть, с исключительным успехом?

Стивен усмехнулся.

– О да. «У тебя прирожденный талант», – говорили мне. Что правда – то правда. В этом есть некоторая ирония. Я приложил столько усилий, чтобы отличаться от членов моей семьи, а в результате оказался точно таким же. Образцовым военным. Знаете, – вдруг повернулся он к священнику, – что казалось мне едва ли не важнее всего, когда я решил жениться на Элис?

Айвенс ничего не сказал, и Стивен продолжил:

– Я думал, с ней я смогу быть не тем, чего от меня все ожидали. Встретив ее, я стал писать свои лучшие стихи. Все равно это была сентиментальная дребедень, но все-таки лучше, чем чушь, которую я писал прежде. Все дело в том, что мы с братом должны были следовать определенным правилам, играть в положенные игры. А в ее семье этих диких идей не водилось. И я думал, она поможет мне найти совсем другую стезю, и нашим детям тоже – я тогда еще хотел детей.

Лицо Айвенса оставалось совершенно непроницаемым. Ну что же, непроницаемость – это лучше, чем жалость. Стивен продолжил:

– Но тут Гитлер решил напасть на Польшу, и скоро я понял, что себя обманываю. Пошлите меня в зону военных действий, и я весь ваш! Мало кто справится лучше! И все, уже не убежишь.

– От того, кто вы такой? Или от того, что вы делали? – спросил Айвенс.

– От того и другого.

– Но ведь это разные вещи. И вы же наверняка выполняли приказ, нет?

Стивен исподлобья посмотрел на священника.

– Да, я выполнял приказ, – сказал он, и губы его искривились в саркастической ухмылке. – Вот и эти нацистские суки именно так сейчас говорят в Нюрнберге. Я просто выполнял приказ.

– Вы выполняли приказ – и заплатили за это страшную цену? – сказал Айвенс. Стивен кивнул. – И вам лично пришлось ее заплатить?

– Да какая разница, – устало сказал Стивен. – Я это заслужил.

– Наказание?

– Да.

– За какую-то ошибку? Я так понял ваши слова.

– Да.

– И вы хотите носить свою ошибку с собой и лелеять ее до конца дней, хотите, чтобы войне все-таки удалось уничтожить вас, чтобы мир оказался вам недоступен. Когда мы только познакомились, вы упомянули все войны, которые бушевали на этой земле, прямо тут. Римляне, викинги, протестанты с католиками, кавалеры с круглоголовыми. Вы же не думаете, что, кроме вас, такой ошибки никто больше никогда не совершал?

– Да мне плевать на чужие ошибки.

– Я понимаю, что вы не хотите нарушать Закон о государственной тайне. Но то, что случилось с вами, уже никак не поможет врагу – ни сейчас, ни в будущем.

Айвенс был абсолютно прав. Просто привычка к секретности давно превратилась у Стивена во вторую натуру.

– Не упоминайте реальных имен, – предложил Айвенс. – Не говорите, например, «Париж». Скажите просто, что, мол, это случилось в одном городе.

– Это случилось не в городе.

– А где тогда?

– В лесу, – сказал Стивен после паузы. – Он был гораздо больше, чем здешние леса – тысяч шестьдесят акров старых дубов, буков, берез, сосен, стада ланей. Даже вепри.

– И в этом лесу?… – подсказал Айвенс.

– И в этом лесу был лагерь, а в лагере – полно народу…

Это могла быть сказка: чудовища, трагический финал, кровь, проливаемая веками, жизни, погубленные с той же легкостью, с какой на бойне убивают ягнят.

– И эти люди… – сказал Стивен, но продолжить не смог. Он слышал легкое похрипывание в дыхании Айвенса, чувствовал приближение сумрака. Люди, подумал он, что бы он ни сказал, что бы ни сделал, ему не удастся остановить вечный круговорот людей, которые убивают друг друга.

– Красивый, должно быть, лес, – произнес Айвенс.

– Красивый, да, – кивнул Стивен. Сразу же вслед за этим раздался громкий звук – кто-то поднял задвижку церковной двери. Он всполошенно вскочил, инстинктивно вглядываясь в тени.

– Сэр Стивен! – воскликнул – почти прикрикнул на него – Айвенс. – Посидите секунду. Я посмотрю, кто это. Прошу вас.

Айвенс быстро прошел к двери и исчез в притворе. Кажется, он шепотом обменялся с кем-то несколькими словами. Потом он вернулся; Стивену показалось, что он с трудом передвигает ноги.

Он снова опустился на скамью.

– Прихожанка, – объяснил он. – Я сказал, что мы поговорим попозже. Прошу вас, поверьте мне. Здесь вам ничто не угрожает. То, что вы говорите, не может вам повредить. И никому не может.

Стивен не мог не признать, что это так, – и впервые, в гулкой тишине этой замшелой церкви, заговорил.