Стивен думал, что в церкви никого не окажется, но, стоило ему ступить в проход, со скамейки перед алтарем вскочил Айвенс. В лице викария читалась такая нежность, что Стивен на мгновение подумал – вот он, истинный лик христианства, он вступает в обитель чистой любви.

Однако улыбка Айвенса в то же мгновение сменилась выражением открытой враждебности. Он остановился, выпрямился, расставив ноги и скрестив руки на груди. «Это морфин, видимо, сбивает меня с толку», – подумал Стивен и сказал:

– Простите, не хотел вас беспокоить, ваше преподобие.

– Что вам нужно?

– Ничего, – сказал Стивен, удивленный накалом враждебности, исходившей от Айвенса. – Я пошел.

– Погодите! – неожиданно рявкнул Айвенс и быстро подошел к нему. Его лоб был покрыт потом, он тяжело дышал.

– Мистер Айвенс, – сказал Стивен, недоумевая, что вывело священника из равновесия, – у вас все в порядке?

– Вы пришли, чтобы вознести хвалы за свою жизнь?

– Что?

– После вашего героического деяния. Вы же спасли жизнь Джулиет Даунс – благодарение Богу за это. Но героизм ли это?

Викарий говорил так торопливо и невнятно, что Стивен задался вопросом, не пьян ли он – хотя на разделявшем их крошечном расстоянии он чувствовал в его дыхании нотку мяты, и только.

– Понимаете, – сказал викарий, – когда я услыхал, как вы бросились наперерез стаду, я вспомнил одного человека, который в Блиц всегда первым кидался в горящий дом спасать ребенка. Какой герой, говорили все вокруг. Только он был болен, тот человек, и ему казалось, что лучше сгореть заживо, чем умирать мучительной и долгой смертью, терпеть, страдать, угасать от болезни – а об этом, сэр Стивен, вы не имеете ни малейшего представления.

– Айвенс! Да что с вами такое?

– Я хочу знать, почему вы считаете себя вправе превращать жизнь окружающих людей в ад.

Сошел он с ума, что ли, этот викарий?

– Я не понимаю, о чем вы.

– Правда? – саркастически сказал Айвенс. – Ну позвольте я вам объясню. Вы пренебрегаете всеми обязанностями – обязанностями хозяина Большого дома. Перед окружающими людьми. Перед собственной женой, над которой вы издеваетесь, которую унижаете на глазах у других.

– А, перед женой! Понятно. Она, что ли, на меня нажаловалась?

Глаза Айвенса как будто залило чистой ненавистью, и Стивен, осознав, что он так и держит крикетную биту, положил ее на скамью подальше и постарался взять себя в руки.

– Ни разу, – сказал Айвенс, – ни единого разу ваша жена не сказала про вас худого слова. Стыдно вам так говорить.

Что правда, то правда – Элис никогда не трезвонила про свои трудности и беды.

– Айвенс, я понятия не имею, что на вас сегодня нашло. Но поверьте, и вы понятия не имеете, через что мне пришлось пройти.

– Да нет, почему же, вполне себе имею.

– Ага, конечно. Вы хоть пистолет когда-нибудь в жизни держали в руках? Я не спрашиваю, убивали ли кого-нибудь. Вы врага даже на горизонте не видели, так что нет у вас никакого понятия. Вы не знаете, с чем я сталкивался. Каждый день. Принимал решения о жизни и смерти, знал, что если я ошибусь…

– Если я ошибусь, – перебил Айвенс. – Понятно. Великий сэр Стивен не может ошибаться, да? В этом дело? Первый в своей школе, первый в Кембридже. Потом Министерство, звездная вакансия в Париже. Но великий сэр Стивен не может просто быть блестящим дипломатом и полиглотом. Нет-нет. Вы еще и поэт!

– Я не обязан все это выслушивать.

– Но я же не ошибаюсь, правда? Вы женились на красивой, удивительной женщине. Что еще нужно человеку вроде вас, чтобы высоко себя ценить? И на войне, видимо, вы были на первых ролях, судя по деревенским разговорам. Пока не совершили чего-то непростительного. Ага, тоже деревенские сплетни. Некогда, говорят, вы были душой компании. Теперь – из дома не вылезаете. Тут большая проницательность и не нужна, понятно, в чем дело.

Стивен окинул викария внимательным взглядом. Правая рука вывихнута и обвязана подвеской, но левой вполне хватило бы, чтобы заткнуть его одним ударом. Он с усилием отвел глаза.

– Я вот что хочу знать, – сказал Айвенс. – Почему ваши ошибки настолько важнее, чем ошибки всех остальных людей? Знаете в чем, как мне кажется, ваш истинный грех?

– Мой грех? Да ступайте вы к чертям, Айвенс, – сказал Стивен, развернулся и пошел к выходу.

– Дело в высокомерии, – произнес Айвенс ему в спину. – Не в том, что вы делали на войне. Мы все страдали, просто вам кажется, что вы вправе страдать больше прочих.

Айвенс так явно напрашивался на мордобой, что Стивена подмывало поддаться этому зову, обрушить хоть на кого-то всю свою задавленную ярость. Он навидался этого во время войны – люди с садистским удовольствием отдаются насилию, с легкостью принимают участие в кровопролитной оргии.

– Ну? – сказал Айвенс. – Расскажите же!

Расскажите?!

– Господи, Айвенс. Хватит уже.

Но викарий не отставал:

– Вам кажется, что вы некий пасхальный агнец, да? Которого принесли в жертву ради нас всех?

«Расскажите!» – как будто кричал ему Айвенс.

Расскажи!

Dites-moi!

Sag mir!

Sag mir!

Стивен все туманнее видел Айвенса; перед ним вставали знакомые видения: дородный, розовощекий полковник, который с легкостью раздает смертоносные приказы, спокойно сидя за своим столом в Уайтхолле; франтоватый молодой кюре, который отказывает ему в стакане воды; чувственные, красивые, предательские губы обиженной любовницы Бенуа, которые сообщают гестапо, где именно скрывается Стивен; ухмылка эсэсовца, толкающего голову Стивена под водопроводный кран. Все эти лица начали сливаться в ухмылку злобной горгульи, и он, не успев понять, что, собственно, делает, сжал кулак, развернулся, прошел несколько шагов по проходу между скамьями и ударил Айвенса в лицо.

Падая на каменный пол, Айвенс успел схватиться за деревянные скамьи; пустое пространство церкви ухнуло глухим звуком.

Стивен ужаснулся и бросился на колени рядом со священником. Айвенс хрипел, наклонив шею, лицо у него было мертвенно-белое, как будто ему уже не хватало кислорода.

– Простите!

Айвенс может умереть. Из-за него. Из-за того, кем он стал. Скотина. Мясник.

– Вы голову не ударили? – спросил он, приподнимая Айвенса, чтобы тому было легче дышать.

Айвенс тихо лежал, прислонив теперь голову к его груди, и ничего не отвечал; перед глазами Стивена кружились обрывочные картинки – мозги, разлетающиеся из черепа. Потом Айвенс, видимо, слегка пришел в себя и постарался отодвинуться, как будто ему было трудно выносить физическую близость другого человека.

– Вы не ударились головой? – повторил Стивен.

– Нет, – хрипло прошептал Айвенс.

– Я позову доктора?

– Нет!

Айвенс прислонился спиной к ряду сидений. Он смотрел на него в упор. Стивен ожидал увидеть в его глазах страх и ненависть, но видел только грусть и усталость.

– Простите, ваше преподобие. Я…

Айвенс вытянул ладонь.

– Хватит, – сказал он неожиданно властным тоном, и Стивен послушался. – Я сам виноват.

Стивен видел, что на лице священника уже расплылся синяк.

– Так я…

– Слушайте. – Айвенс улыбнулся смущенной улыбкой викария. – Примите мои извинения. Я прекрасно понимал, к чему могут привести мои подначки.

Что за чушь он несет:

– Вы так упали, – сказал Стивен. – Я мог вас случайно убить.

Стивену почудилась очередная вспышка гнева, тут же снова подавленная улыбкой.

– То, что я упал, – последняя среди моих забот. – Айвенс говорил медленно, но ясности ума явно не утратил. – Вы меня как-то спрашивали, что у меня за тайна. Ну вот – инфекция, которую вы бы могли уничтожить стаканом подогретого виски, меня, вероятно, убьет. Моя тайна в том, что я очень болен. Этой зимой мне повезло. А что будет следующей – кто его знает.

Стивен понимал, что Айвенс нездоров, но не подозревал, что тот смертельно болен.

– Я…

Айвенс перебил:

– Я вам завидую. Вы выжили. Почему вас миновала эта чаша – одному Богу известно. Но это так. А я ужасно хочу жить, получить тот дар, который есть у вас.

– Но я…

– Да не нужно мне ваше сочувствие. Как и вам, я подозреваю, не нужно мое. Вы вот сегодня днем могли радостно расстаться с жизнью, правда?

Стивену показалось, что это он на пороге могилы, а не викарий. Ему вдруг стало очень холодно; надо поскорее уйти отсюда. Он стал осматривать церковные скамьи – это выглядело глупо, он понимал, но ничего не мог с собой поделать – в поисках крикетной биты, которую он куда-то сунул.

– Сэр Стивен, – сказал Айвенс, садясь; его левый глаз был полузакрыт и постепенно заплывал. – Сядьте со мной, прошу вас.

Отказать человеку с таким лицом было невозможно. Стивен сел на скамью в следующем ряду после Айвенса, и Айвенс склонил голову, видимо, в молитве.

В церкви было тихо, как будто каменные изваяния и резные ангелы затаили дыхание. Но умиротворение не снисходило. Стивена трясло. Он ведь мог разбить Айвенсу голову и оказаться убийцей. Опять.

Священника явно нельзя было отпускать домой одного, но вот он уже неведомо сколько времени молится, и Стивен не понимает, как прервать молчание. В вечереющем свете он увидел стоящую ближе к выходу желтовато-белую фигуру Ноя с вытянутыми вперед руками: он на что-то надеялся, чего-то жаждал.

– Почему, – решился он подать голос, – именно Ною было суждено пережить потоп? Что в нем было такого особенного?

Айвенс поднял голову.

– Ничего. В этом все и дело. Хорошие умирают, плохие выживают. И наоборот. Но с нашей точки зрения, в этом нет никакой справедливости. Красивая статуя, да? Мне кто-то говорил: это лучшее, что есть в нашей церкви. В отличие от вас, Ной был благодарен за жизнь. И я был бы благодарен.

– Вы понятия не имеете, чему завидуете. С чем я вынужден жить.

– И что же делает вашу жизнь менее простительной, чем у нас всех?

Стивен сжал ладони. Он видел, как подрагивает его указательный палец – жилистый, сильный, много раз нажимавший спусковой крючок, чтобы убивать мужчин и женщин. И детей. И хотя в церкви было прохладно и тихо, он снова слышал звуки того палящего утра 1944 года: громко жужжат насекомые, он весь на пределе напряжения – казалось, он слышит, как растет ячмень, как набухают семена, перед тем как прозвучавшие выстрелы навеки разрушат его мирную жизнь.

– Нам пора, – буркнул он.

– Вы ведь могли меня убить, – спокойно ответил Айвенс. – Я понимаю, я сам вас спровоцировал. Но если вы сейчас уйдете, вы так и будете считать себя чудовищем.

– Я и есть чудовище.

– А вы расскажите. Давайте я вам помогу.

Стивен видел, что в глазах викария стоят слезы. Он хотел отвернуться, но тот смотрел на него пристально, не отрываясь. Айвенс чуть подвинулся, взял его руки в свои, и Стивен понял, что не в силах больше сопротивляться: это побежденное заплывающее лицо отражало его собственное поражение.

– Вам не кажется, что пора, – тихо сказал Айвенс, – кому-нибудь рассказать, что, собственно, произошло?