Стивен сидел в шезлонге с рукой на перевязи. Матч возобновился, но вокруг витало хмельное праздничное веселье. Невинная душа спасена! Герой среди нас! Благодарность разливалась вокруг, как река; все сразу же забыли свои жалобы, что сэр Стивен пренебрегает деревней и ее жителями.

Мистер Рэйнольдс, прихрамывая, подошел к шезлонгу:

– Сэр, у меня дома есть бутылка бренди. Вам бы выпить немного, чтобы не болело.

Неповрежденной рукой Стивен подвинул ему стул. У Рэйнольдса есть все основания его ненавидеть после того, как по решению хозяина у него не осталось смысла жизни – псарни.

– Спасибо вам огромное, – сказал он, – но костоправ уже предложил мне морфину.

Он, впрочем, предложением не воспользовался. Ноющее плечо отвлекало от мыслей о том юном теле, которое некогда прижималось к нему в надежде на защиту.

– Отличный бренди, сэр, не подумайте. Мне его ваш папаша подарил, когда я вернулся после Ипра. Нетронутый!

– Господи, это ж тридцать лет назад было! – сказал Стивен. – Почему же вы его не выпили?

– Ну, приятно думать, что он есть, – сказал мистер Рэйнольдс. – Что, если прижмет, будет чем воспользоваться.

От доброты старика, от его почтительного тона Стивену стало не по себе.

– Сильно болит? – спросил он.

– Да танцевать-то уж не придется.

Стивен улыбнулся, как положено. «Мы часто так поступаем, – подумал он, – превращаем беду в шутку». Может быть, юмор среди безумия войны действительно лучшая защита. Но не в его случае.

– Меня освободили от обязанностей арбитра, так что я буду только рад вас угостить, – сказал Рэйнольдс. – То, что вы сделали… Это было великолепно.

Легенда уже ткалась из ничего, его репутация храбреца и счастливчика карабкалась на очередную ступеньку пьедестала. Так было и в войну – вот почему его снова зовут во Францию. «Нам нужны герои, – подумал он, – люди, которые удовлетворяют нашу потребность в чудесах».

– Любой бы так поступил, – автоматически пробормотал он.

– Э, нет, – уверенно ответил старик. – Вам ли не знать.

Что правда, то правда. Большинство людей готовы на все, лишь бы не расставаться с жизнью. Но большинство людей не совершили того, что совершил он.

– Я имел в виду… – начал он и остановился. Он имел в виду, что рискнул жизнью, потому что не дорожит ею, и ничего героического в этом нет. Он вздохнул. – Неважно.

Он пожал Рэйнольдсу руку, как бы намекая, что они-то, солдаты, имеют за плечами общий опыт, а рассказать про него не умеют. И мистер Рэйнольдс как будто понял и показал на поле:

– Отличный финал намечается. Им нужно шестнадцать забить через три.

Так что они сидели и следили за матчем, как будто на уме у них только крикет, аплодировали, ахали, говорили «Отлично подал», «Здорово полетел». В конце концов Росс Харрис взял последние воротца, и игра закончилась. Оукборн выиграл, набрав на пять очков больше соперников.

Стивен встал, помог встать Рэйнольдсу, и они оба зааплодировали игрокам, пока те шли к павильону.

Разгоряченные, разговорчивые после такого бурного дня и бочки сидра, которую обеспечили Лаббоки, люди не расходились, не хотели, чтобы день заканчивался. Стивен стоял на ступеньках павильона с видом совершенно расслабленным и спокойным, в центре всеобщего внимания.

«Как вы? – спрашивали у него. – Вас домой не подбросить? Леди Рэйн здорова?» У нее просто слегка болит голова. Плечо уже гораздо лучше. Доктор справился безупречно.

Все образуется, как будто говорил он, пока деревенские жители, точно как его солдаты, нависали со всех сторон, подобно пчелам вокруг улья. Ему показалось, будто он снова в том лесу в 1944-м, и это было страшноватое ощущение. Да, так он и поступал: подбадривал всех унывающих, одним своим присутствием убеждал, будто может их всех защитить, снова и снова обходил каждый закуток импровизированного лагеря.

Тени становились все длиннее. Толпа постепенно редела. Молодежь потихоньку двинулась в сторону «Головы королевы», родители подбирали уставших детей, остальные отправились по пыльной дороге, обсаженной цветами, все еще смеясь и болтая.

Стивен остался один.

Он сел на ступеньки павильона. Ну вот, он выжил. Опять. Кинулся под ноги обезумевшему стаду – и даже это его не смогло убить.

Когда он закрыл своим телом девочку, а стук копыт с каждой долей секунды раздавался все ближе, он думал: ну вот наконец-то все и закончится, и не каким-нибудь трусливым способом, не от собственной руки, вполне даже искупительно. Можно же отдать жизнь, спасая кого-нибудь другого?

Только он по-прежнему торчит здесь, посреди залитого вечерним летним солнцем пейзажа, и бог знает сколько лет и зим еще впереди. Ему совершенно не хотелось видеть Элис с ее головной болью, или что там еще она напридумывала. Он пошел не к дому, а в противоположном направлении, в сторону деревни.

Он редко ходил по этой заброшенной тропке. В последний раз, наверное, в 1939-м, в первое военное Рождество, с братом. Они спорили. Джеймс уверял, что Франция – народ и армия – поднимутся на борьбу с Германией. Стивен такого оптимизма не разделял.

«И я был прав», – думал Стивен, обходя поросль терновника. Поспешность, с которой Франция согнулась перед фашистами, его не особенно удивила. Он вдруг почувствовал с некоторым ужасом, что по щекам текут теплые слезы. Он и припомнить не мог, когда в последний раз плакал. Но боль и весь этот нелепый день подточили его силы, самоконтроль пошатнулся. Он смахнул слезы: нельзя сравнивать ломоту в плече с тем, что пришлось, должно быть, вынести Джеймсу.

Эх, Джеймс. Его бесстрашный до безрассудства старший брат почти наверняка угодил в какую-нибудь ловушку. Стивен сталкивался с таким неоднократно – люди, вроде бы в доску свои, выдают тебя, чтобы выслужиться перед гестапо. Воображение рисовало чудовищные картины, его затрясло, он замедлил шаги, опасаясь, что сейчас упадет.

В конце концов он остановился и просто сел на землю, опустив голову между колен. Почему он выжил? Почему он, не Джеймс, не все те мужчины, женщины и дети, погибшие во цвете лет? Почему не та невинная душа, чей труп и сейчас висит у него на шее?

Если бы можно было просто сдаться. Этой тропинкой никто не ходит. Просто лечь в грязь, и все. Его несколько дней не найдут.

«Только это ведь и есть твое наказание, – сказал он себе. – Продолжать – даже если пришел в негодность на девяносто девять процентов, пользуйся оставшимся процентом». Именно это он вбивал в своих людей: «Найдите в себе то, что еще живо, и цепляйтесь за это, чтобы выжить». Он достал таблетки морфина, которые дал ему Даунс, кинул пару в рот. «Вперед! – приказал он себе и поднялся. – Вперед!»

Таблетки были горькие, его затошнило, страшно захотелось пить. В памяти крутились обрывки нестерпимо жаркого военного дня. Он тогда остановился возле дома кюре, попросил воды, а хозяин спустил на него собаку.

«Все это забудется, – думал он, сшибая крикетной битой верхушки придорожной крапивы. – Все мы будем герои, когда придет пора сочинять книжки по истории, вся наша ненависть испарится как не бывало».

Он вышел на развилку, откуда одна из дорожек вела к задней стороне церковного двора. Каменная кладка стены частично развалилась, и он пролез в расщелину. Никто не вечен, сказал он себе, рассматривая покрытые лишайником могильные плиты. Вот что точно можно гарантировать – что через пятьдесят лет ты тоже будешь лежать среди маргариток и ромашек, сверкать в вечерних лучах солнца.

Пятьдесят лет. Он остановился, подсчитывая. Шестьсот месяцев. А дней сколько? Триста шестьдесят пять на пятьдесят? Еще же високосные? Нет, слишком сильно болит голова. Надо сесть где-нибудь в прохладном месте, дождаться, пока таблетки подействуют. Ну вот церковь. Ореол ханжеского лицемерия ему претил, но по крайней мере, в старом здании будет тихо.