Рано утром шел дождь, но к полудню небо прояснилось, и погода пришла в идеальное состояние для крикета. Джейн Даунс стояла недалеко от границы питча и хлопала в ладоши, а сэр Стивен и Росс Харрис спускались по травяному склону со стороны свежепобеленного павильона.

Вдыхая запах скошенной травы, Джейн смотрела прямо, не желая, чтобы хоть что-то нарушило открывающийся мирный пейзаж: игроки в белой фланелевой форме, поля несозревшего ячменя за ними, яркие желтые сполохи лютиков на пастбище, где бурые коровы толкали лбами своих телят и негромко мычали.

– Вы надеялись, – услышала она, – что мы когда-нибудь снова все это сможем увидеть?

– Миссис Тернер! – воскликнула Джейн. Квартирная хозяйка викария редко появлялась на деревенских сборищах – скорбь по единственному сыну не отпускала ее; но, может быть, нынешнее единение весны и лета, друзей и родственников станет целительным для них всех?

– Я не собиралась приходить, – сказала миссис Тернер, – но мистер Айвенс попросил меня как бы замещать его, он неважно себя чувствует. Не волнуйтесь, – она потрепала Джейн по руке, – он говорит, что посидит тихонько, и все пройдет. К тому же, по-моему, он не большой поклонник крикета.

Джейн рассмеялась.

– Понимаю его чувства. Мой муж обожает игру, но он всегда так стремился сыграть хорошо, что я в конце концов все это возненавидела – слишком переживала.

– Мой сын тоже любил. Но я была просто в ужасе, когда он выходил отбивать, особенно, – сказала миссис Тернер, кивая в сторону боулера, – если оказывался напротив того мальчика – ну, юноши уже. Он был лучшим боулером в округе, и перед войной даже шла речь о том, что он станет играть за графство, но потом – ну, сами понимаете.

Сами понимаете: ответа на это не было. Все они сражались не на жизнь а на смерть, и все что-то утратили. Но война закончилась. Оставалась одна важная битва – крикетный матч между двумя деревнями, где все соблюдают положенные правила, а мистер Рэйнолдс, бывший псарь, в роли арбитра следит за тем, чтобы игра была честной.

– Ну, поехали, – пробормотала она, когда игра началась и боулер целеустремленно зашагал вперед, постепенно разгоняясь и переходя на бег, прежде чем швырнуть мяч в сторону сэра Стивена. Все зрители вокруг площадки, казалось, одновременно затаили дыхание, когда мяч приземлился почти в двух ярдах от крикетной калитки. Мистер Рэйнолдс раскинул руки: уайд-бол. Следующие две попытки оказались еще хуже.

– Может быть, он просто нервничает, – сказала миссис Тернер, поглаживая горло.

– Будем надеяться, – прошептала Джейн; она чувствовала, как напряжены все вокруг. Четвертый мяч пролетел так высоко над плечом Стивена, что это тоже пришлось признать ноу-болом.

Джейн знала про крикет достаточно, чтобы понять: молодой человек испытывает сейчас невыносимое унижение. Пятый мяч вообще выпал у него из руки и медленно подкатился к калитке. Стивен мягко отбросил его обратно.

После следующего ноу-бола у Джейн не осталось сил на все это смотреть. Какому идиоту могло прийти в голову, что девятнадцатилетний человек отправится на войну и вернется тем же ярким и жизнерадостным мальчиком? Отвернувшись, она увидела, что ее муж хромает по направлению к ней.

– Бедный, – сказала она, мотнув головой в сторону боулера.

– Да, просто ужасно.

– Может, его кто-нибудь заменит?

– Да с чего бы. Он должен закончить овер – шесть подач, как положено.

– То есть мы можем весь день просидеть, глядя, как он подает ноу-бол за ноу-болом?

– Теоретически да. Кошмар каждого боулера. Понимаешь, Джейн, иногда хорошая форма исключительно в голове. Он же до войны был настоящей звездой. А потом провел два года на Дальнем Востоке.

И это, поняла она, все объясняет.

Потом он подал мяч уже не так безнадежно. Сэр Стивен шагнул вперед и отбил его – не как следовало бы, кавер-драйвом по полю, а запустил в воздух, обратно в направлении боулера, прямо ему в руки.

Сквайр сделал свое дело! Кеч и аут!

Болельщики из соседней деревни даже прокричали что-то приветственное, как будто пытаясь заглушить неудачи своего боулера.

– Вот повезло-то, – шепнула Джейн мужу, когда сэр Стивен пошел обратно к павильону, где был встречен хором сочувственных голосов: «Не переживайте, сэр…. Если бы мне платили гинею за все сорванные подачи… со всеми случается».

– Ну простите, – сказал Стивен, а мистер Лаббок занял его место.

Игра возобновилась. Овер завершился без новых ноу-болов. Росс Харрис сыграл превосходный удар, а мистер Лаббок получил пару ранов, и игра постепенно вошла в нормальное русло.

Тут Джонатан повернулся к ней и лихорадочно прошептал:

– Надеюсь, я не свалял дурака, когда согласился отбивать.

Куча банальностей заполонила голову Джейн: «Ты был прекрасным игроком… Ты заработал сотни очков в свое время… У каждого бывают плохие дни… Уж точно ты отобьешь не хуже, чем сэр Стивен», – она слышала его аристократический голос, он все еще извинялся: «Ужасная, чудовищная подача. Прямо в руки противнику. Дурацкая ошибка».

Внезапно Джейн поняла, что он сделал.

– Он сделал это нарочно? – прошептала она Джонатану.

– Вот я тоже думаю.

Возвышаясь над группой мужчин, которые поколением раньше работали бы в его поместье, Стивен внимательно слушал, шутил, смеялся. Какой он все-таки обаятельный, подумала она, прирожденный лидер. Но Джейн видела, как он напряжен, как ввалились его глаза, и понимала, что этот человек вряд ли спит по ночам и даже сейчас, наверное, думает о чем-то совсем другом.

Ее муж тоже смотрел на него; она надеялась, что он не станет говорить что-нибудь в духе noblesse oblige, не будет язвить, что вот, мол, лорды и леди думают, будто несколько любезных слов исправят вековое неравенство.

– Если он подставился нарочно, – сказала она, – мы должны быть ему благодарны. Он облегчил наши страдания.

К ее удивлению, Джонатан согласился, и ее настроение снова поменялось. Вот как должна быть устроена жизнь: все ведут себя самоотверженно, понимают, в чем состоит истинная доброта, щадят друг друга, а не причиняют боль. Интересно, где Элис Рэйн, разгадала ли она благородный жест мужа? Но ее не было видно – наверное, помогает с чаепитием. «Надо и мне помочь», – подумала она. Уходить из-под нежного солнца в помещение совсем не хотелось.

Игра продолжалась. Команды зарабатывали свои очки. Мистера Лаббока вывели из строя при помощи «хитровывернутой подножки», как выразился Джонатан. Росс Харрис забил две шестерки подряд, а потом был пойман. Вот за этим они и пришли – успокаивающая, вечно английская монотонность мягких спортивных перчаток, мяч, летающий над питчем, тихие аплодисменты после удачной подачи, общее дело, ожидание чаепития.

– Надо мне пойти помочь на кухне, – сказала она Джонатану.

– Ты что-нибудь готовила?

– Вишневое печенье без вишни, которое я передержала в духовке или, может, недодержала. Не знаю. В общем, они слишком хрупкие, разваливаются.

– Прямо как я, – сказал он со смущенной улыбкой.

Он пошутил! Пошутил впервые, вдруг поняла она, с тех пор, как вернулся из этого чертова лагеря. Она шла к кухне, посмеиваясь: он сто лет ей ничего лучше не говорил.

Джулиет перетаптывалась на ступеньках павильона; рядом сидел ее пес.

– Мам! Миссис Лаббок сказала, что клубничных слоек не хватает. Что такое «клубничные слойки»?

Джейн представила золотистые пирожные, вспухающие слоями сливок и алых ягод.

– Ты их ела, когда была совсем маленькая, до войны, – сказала она, вспоминая родительский обеденный стол, подобный цветастому лоскутному одеялу: снежно-белое безе рядом с темным, почти черным шоколадным тортом, башня имбирного печенья – не слишком мягкого, не слишком твердого; горько-сладкий лимонный крем в белой фарфоровой вазочке, похожей, как всегда говорил ее отец, на гигантскую маргаритку…

– Мам! И что, они мне нравились?

– Еще как.

– А что делать, если их правда не хватит?

– Съешь мою.

У Джейн перехватило дыхание от того, в какой счастливой улыбке расплылась Джулиет. Но драгоценная ее девочка тут же ускакала – туда, где ярче светило солнце; и собака побежала следом.

– Возьми Расти на поводок! – крикнула Джейн. – Нам не простят, если он все съест! И там телята в поле, не подпускай его близко, а то коровы взбесятся.

Она прошла на кухню, где другие женщины колдовали над тем, что должно было сойти за крикетное чаепитие. Два чахлых бисквита, затерявшихся на гигантских блюдах; крошечные мазки настоящих сливок на сконах, в приготовлении которых, как объясняла миссис Грейнджер, на дюжину уходила всего одна унция жира; заварной крем из сухих яиц в маленьких розетках; сэндвичи, намазанные маргарином, который Джейн всегда казался каким-то промышленным отходом; куски тушенки цвета внутренностей – одному Богу известно, из чего ее вообще делают; батоны с кусочками яблока сверху, которые миссис Лаббок, в очередном новом платье, разрезала на тонкие ломти. Ей попались на глаза знаменитые клубничные слойки – такие крошечные, подумала она, что их и дрозд бы проглотил целиком.

Но все эти измученные женщины работали не покладая рук – раскладывали настурции вокруг булочек без изюма, украшали блюдо с каким-то неопределимым пирогом анютиными глазками. Даже ее печенье выглядело теперь не так ужасно – на каждом жалком печеньице синели звезды цветков.

– Для меня найдется работа? – спросила она.

– Спасибо, – улыбнулась миссис Лаббок, на мгновение оторвавшись от пирогов. – У нас тут помощников более чем достаточно.

– Как у вас все красиво получилось!

На столе стояли банки из-под варенья с букетами голубых незабудок, кораллово-красного щавельника, огромных роз, похожих на пуховки для пудры.

– И скатерть, – сказала Джейн, дотрагиваясь до мягко-тяжелой дамастной ткани с цветочным узором. – Так элегантно.

Миссис Лаббок смущенно – что было для нее нехарактерно – улыбнулась.

– Эту скатерть моя мама постелила на стол в день своей свадьбы. А я – в день своей. Ну, я подумала: ведь и сегодня особый случай.

Джейн внезапно осознала, какие невероятные усилия пришлось приложить, чтобы этот жалкий пикник превратился в настоящий пир.

– Да, особый, – повторила она, оглядев женщин; у некоторых из них мужья, братья, сыновья и любовники превратились в грязь и пыль. Ей пришлось искать носовой платок; вот они все здесь, стараются показать, что жизнь – это не только кровь, пот и слезы, что ее можно преобразить: лаской и щедростью, товариществом и совместной работой, общим чаепитием.

– Простите за печенье, – сказала она.

– Ничего страшного, – утешила ее миссис Лаббок.

– С цветами они выглядят симпатично, несмотря ни на что.

– Это огуречник. Леди Рэйн принесла кучу цветов, которые, как она утверждает, съедобны. Они, кстати, действительно на вкус вполне неплохие.

– Надо мне ее поблагодарить.

– Я ей сказала, чтобы шла домой. Она неважно выглядела, – добавила миссис Лаббок, со значением посмотрев на Джейн.

Джейн поняла, что значит этот взгляд. Беременность? Бедная Элис Рэйн, подумала она, как внимательно к ней присматривается вся деревня. Но от этого стало теплее на душе. «Разве появление младенца в большом доме не будет радостным событием, не напомнит нам всем, что жизнь продолжается?» Может быть, предстоящее отцовство объясняет присутствие Стивена Рэйна, то усилие, которое он сегодня сделал. В глазах у него пустота, как будто он по памяти играет старую роль, но и это уже неплохо.

– Мам! – В кухню вошла Элинор. – Папа сейчас будет отбивать!

Она поспешила наружу, чтобы посмотреть, как ее муж и сын направляются к калитке. Пожалуйста, взмолилась она Богу, в которого не верила, пусть он одержит эту крошечную пустую победу.

Первый мяч он послал слабенько, но, по крайней мере, не в аут. А потом, к ее изумлению, с уверенностью, на которую, как ей казалось, он больше не был способен, Джонатан придвинул здоровую ногу к следующему мячу и ударил идеально, послав мяч через шеренгу принимающих игроков к границе. Толпа взорвалась аплодисментами. Он снова элегантно выбил еще четверку. Аплодисменты зрителей становились громче: их доктор, отдавший ногу в борьбе с Гитлером, не разучился играть в крикет. Джейн испытывала невероятное облегчение. Он хорошо играл; Кристофер был его бегуном; отец и сын объединились. Слава богу!

Иннингсы команды хозяев завершились пятьюдесятью двумя очками, которые выбил Джонатан, и все снова отправились к павильону пить чай и поздравлять друг друга. Джонатан впервые за долгое время широко улыбался.

Иногда жизнь все-таки хороша. Ну ведь правда. Она смеялась, болтала, вручила Джулиет клубничную слойку, восхищалась цветами огуречника. Даже Кристофер, который дома с каждым днем становился все более замкнутым, вроде бы радовался. Может быть, она напрасно из-за него беспокоится. И Элинор – экзамены у нее позади, она не сидит все время, уткнувшись в учебник биологии, а разговаривает с Россом Харрисом, который явно пытается за ней приударить. Джейн слышала, что Росс получил работу на автомобильном заводе и собирается начать новую жизнь где-то возле Бирмингема.

Новая жизнь.

«У всех у них будет новая жизнь», – сказала она самой себе, опустившись в шезлонг возле зарослей боярышника после того, как они перемыли посуду. Несколько девочек лежали на траве и плели венки из незабудок и маргариток. Она присмотрелась к ним, ища золотисто-каштановые кудри Джулиет, но ее там не оказалось. Наверное, повела Расти пройтись.

Джейн закрыла глаза, погружаясь в сине-зеленую дремоту.

В лесу куковала кукушка. Возле павильона на вишне пела малиновка. Пролаяла собака. Мысли почти испарились. И тут ткань нежного солнечного майского дня прорвал истошный крик.