Стивен проснулся. На протяжении нескольких блаженных секунд все было хорошо. Во сне он видел Францию. До того дня. Он был в лесу, на поляне среди сосен, светило солнце, он играл в шахматы невероятными, изысканными фигурами. Их перочинным ножиком вырезал один из его людей – жалко, что нельзя показать Элис: короля с нахмуренным лбом, озабоченного грядущим поражением; королеву с морщинистым скорбным лицом; коней, напряженных перед боем; пешек, улыбающихся, словно уверенных во всеобщей любви.

Все это казалось чудом – кругом война и смерть, а у людей все равно есть силы на такую красоту. Стивен не раз поражался, на что оказывались способны его товарищи. Как блестяще они мыслили, как стойко терпели незвзгоды, как изобретательно выходили из сложных положений. Лето 1944 года, лес в шестидесяти милях к югу от Парижа, триста голодных, грязных людей в самых спартанских условиях, постоянный страх, что их обнаружат.

В утренней заторможенности он подумал, что, несмотря на подступающее отовсюду зло, временами бывало и хорошее, и дело не только в шахматных фигурах. Они кое-как играли в гольф и крикет самодельными битами. Из поваленных стволов и ветвей стесали себе столы и стулья. В горшках и сковородках на огне готовилась еда. Местные бойцы Сопротивления приносили им провизию – простейшую, но многие его люди прошли через голод, и теперь им эрзац-кофе из ячменя, хлеб, зеленые яблоки, фасоль, немножко кроличьего мяса (а то и рыбы) казались манной небесной. У них даже врач был, ветеран Первой мировой из ближайшей деревни, а раз в неделю появлялся цирюльник, стриг их и брил.

Некоторые в гражданской жизни были учителями; они устраивали что-то вроде лекций – по истории, литературе, или чем там они раньше занимались. Один организовал кружок покера; да что угодно годилось, лишь бы отвлечься от гнетущего чувства, что ты застрял за линией фронта. Люди уважительно относились друг к другу, и Стивен понимал, что во многом это его заслуга – из-за его репутации, из-за молниеносности, с которой он принимал решения, из-за ореола почти волшебной славы его все беспрекословно слушались.

У него была партийная кличка – Le Lièvre.

Заяц: великолепный зверь, который всегда начеку, который инстинктивно знает, когда бежать, когда драться, когда прятаться. И теперь Сопротивление хочет осыпать почестями человека, носившего эту кличку.

Он взглянул на циферблат. Скоро восемь, проспал больше десяти часов. В последние годы больше двух часов подряд он почти никогда не спал. Что это вдруг осенило его таким покоем?

Стивен протянул руку к чашке, она оказалась пустой, но на дне он заметил крупицы порошка и внезапно почувствовал не прошедшую до сих пор горечь во рту. То есть Элис его опоила. Он понял, что именно произошло: после той ужасной сцены, когда она пришла домой, он сбежал, бродил где-то до темноты, а когда вернулся, она ждала и делала вид, как будто никакого письма из Франции не приходило. Она встретила его чашкой чая. Ему ведь не зря показалось, что вкус странный. Но она сказала, что это просто молоко уже слегка прокисло, и он поверил. Вернувшись к себе в комнату, он допил чай и заснул сном младенца – вот уж чего он не заслуживал. Он поэтому и не позволял себе никаких лекарств, никакого дурмана: нельзя обелять прошлое и пытаться смотреть на него сквозь розовые очки. Потому что в фантазиях легко себе представлять лагерь Робин Гуда или бойскаутов, а на самом деле там всё было пропитано страхом и насилием, хотя все вроде бы на одной стороне. Даже занятия покером продолжались меньше недели – кружок пришлось разогнать после нескольких неприятных стычек.

Но все можно повернуть так и эдак, в интересах тех, кто заказывает музыку.

Всю чертову войну.

Он вспомнил июнь 1940-го, когда фашисты вошли в Париж, в прекрасный город, где родилась его мать, который он так нежно любил. Он-то в это время не жалел сил, чтобы как можно больше людей смогли переправиться из Дюнкерка через Ла-Манш, а Бенуа был одним из тех, кто бежал из столицы в обезумевшей толпе людей, в поисках – как правило, тщетных – спасения от наступавших немецких войск. Бенуа двинулся на юг с женой и двумя малыми детьми, пешком; он рассказывал Стивену, что им приходилось уступать дорогу роскошным «Бугатти» и «Тальбо-Лаго», забитым бельем, столовым серебром, даже бутылками шампанского. В одном автомобиле все заднее сиденье занимала золотая клетка с попугаем, и шофер гудел, заставляя бредущих по дороге посторониться – детей с измученными матерями, согбенных старух, у которых, кроме жалкой одежды, ничего с собой не было, мужчин, тяжело кативших тачки со своими пожитками; они сходили на обочину и провожали глазами отъезжавшего в безопасные края попугая с шампанским.

Стивен заставил себя вылезти из кровати. Люди – мерзкие, отвратительные создания. По ходу войны их истинная природа проявилась во всей красе.

Он взял в руку бритву и взглянул в стоящее на столе зеркальце.

Et tu, Capitaine Lièvre?[13]