Когда Элис подъезжала к Оукборн-Холлу, у нее в голове уже сложился план: она войдет в дом, отыщет Стивена, сообщит ему, что согласна на развод. Но не успела она припарковаться, как к ней, причитая, подлетела миссис Стивенс:

– Ой, слава богу, что вы вернулись! Сэру Стивену рано утром доставили телеграмму! А потом письмо! Из Военного министерства! Я видела, там на конверте было написано. Теперь он все время смеется. Не так, как будто его что-то насмешило, нет.

Элис услышала эти звуки, когда вбежала в дом: мрачные, натужные, как будто он впервые с момента возвращения напился до беспамятства. Она распахнула дверь в гостиную, и он взглянул на нее так мрачно, что она на мгновение решила: это из-за Джорджа. Но как он мог узнать? Эту истерику вызвало явно более глубинное чувство, нежели задетое мужское самолюбие.

– Стивен! Что случилось? Миссис Стивенс говорит, какая-то телеграмма пришла?

Он затянулся, бросил окурок в камин, полез в карман за очередной сигаретой, попытался прикурить; пальцы его дрожали.

– Велели мне ждать вон того. – Он ногой показал на разорванное надвое письмо, валявшееся на полу.

Она подобрала бумагу с пола. Письмо было напечатано на машинке. В качестве обратного адреса была указана мэрия французского города Анжанвиля; она про такой никогда не слышала. «Capitaine Lièvre, Aussi insaississable que jamais…»

– Lièvre – это же заяц, да? – спросила она. Он кивнул. – Капитан Заяц, – продолжила она, пытаясь перевести написанное. – Такой же insaississable, как и всегда? Что это значит? Я не понимаю.

– Вот я тоже. – Она взглянула на него с удивлением. – Да нет, я французский не забыл. Я просто не понимаю, кому понадобилось устраивать этот балаган.

Она прочитала подписи. Жак Паке, мэр. Жан Бенуа, Клод Леклерк.

– Кто все эти люди?

– Паке – невероятный засранец. Бенуа и Леклерк – из лучших людей, кого я встречал в жизни.

– В войну?

Он ударил ногой по столу так, что она подпрыгнула.

– Ну естественно, в войну, мать ее. – То есть он был во Франции, как она и предполагала. – Военное министерство в своей неизбывной мудрости переслало мне их письмо.

– И чего они хотят?

– Леклерк приезжает в Лондон на несколько дней, вроде бы по работе. Хочет меня повидать. Глупости. Но главное… – Он почти по слогам произнес: – Они хотят, чтобы я снова приехал во Францию.

Уже пока она произносила «Зачем?», ее тряхнуло, как бывает при переходе от сна к бодрствованию – будто после падения в бесконечный колодец тебя вдруг растормошили и привели в чувство. Что это, проблеск правды? С чем он должен столкнуться, если вернется во Францию? Что его так мучает?

– Мы ведь с тобой в Анжанвиле не были, да? – сказал он, не отозвавшись на ее вопрос. – А жалко, это от Шато-де-Россиньоль не очень далеко.

В Шато-де-Россиньоль они провели медовый месяц и не переставая смеялись, разговаривали, любили друг друга – все, что есть хорошего в жизни, спрессовалось в те волшебные две недели. Она подумала, что, с какими бы мужчинами ее еще ни свела судьба, будь то Джордж Айвенс или кто-нибудь другой, такого счастья она больше не испытает. Дело не просто в утрате безвинности. Исчезло нечто большее – источник веры в будущее, что ли.

– Ан-жан-виль тебе бы понравился, – сказал Стивен, скривив губы и тщательно произнося название городка по слогам. – Милые мощеные улочки, готическая церковь, кафешки с красно-белыми клетчатыми скатертями. Дикие ирисы вдоль дороги. Ты бы небось захотела выкопать луковицы. У них вообще луковицы?

К ее ужасу, задав вопрос, он стукнул кулаком в стену с такой силой, что мог бы разбить себе костяшки, и вслед за этим промычал:

– Элис?

– Да?

– Ты уверена? Мне кажется, ты ошибаешься.

Его трясло – словно от ужаса, хотя чего он боится, она не понимала. Но страх был неподдельным, она его тоже ощущала. Она инстинктивно отступила, протягивая руку назад, чтобы нащупать ручку двери.

– Элис!

Он рванулся к ней, шлепнул ладонями в стену по обеим сторонам от ее плеч. На таком расстоянии от его небритого лица она ясно чувствовала запах табака.

– Мне казалось, – тяжело сказал он, – что они называются как-то по-другому.

Она вообще не понимала, о чем он говорит, что это за бред.

– Кто они?

– Луковицы. – Рехнулся он, что ли? Глаза совершенно безумные. – У ирисов. Мне казалось, они как-то иначе называются.

– Ризомы? – От абсурдности этого слова ее слегка затошнило.

– Вот, точно! – Он оттолкнулся от стены, сделал несколько шагов назад, сел на диван. Теперь он дышал спокойнее. – Ризомы. Именно.

Элис потерла вспотевшие ладони. Да, он не владеет собой, но раньше он даже такого не говорил про войну; если она сейчас уйдет, его невыносимая тайна, какова бы она ни оказалась, выскользнет у нее из рук. Она не шевелилась; его сейчас выведет из себя буквально что угодно.

Он докурил сигарету, выбросил ее, зажег другую.

– Ирисы, – сказал он. – Мне казалось, я попал на полотно Ван Гога. Все голубое и лиловое. Даже черное. А какая мэрия в Анжанвиле! Вижу как сейчас. Ее Наполеон построил. Куда ни плюнь, везде кто-то потешил свою манию величия. Как и остальные гигантские хоромы в этом же духе. На закате она светилась роскошным абрикосовым цветом на всю площадь. Очень красиво, так красиво, что эсэсовцам дико нравилось – однажды летним вечерком они соорудили виселицу на верхнем этаже, повесили двадцать одного человека и заставили весь город смотреть, как они там раскачиваются, задыхаются потихоньку, один за другим. – Он потер глаза, сморгнул, словно пытаясь сфокусировать взгляд. – Представляешь, сколько это длилось?

Он яростно затянулся и улегся на диван.

– В общем, они там строят памятник этим людям и всем, кто был в Сопротивлении, – сказал он, помахивая сигаретой в воздухе. – Чертов фарс. Хочешь спросить, в чем фарс? А в том, что после предыдущей войны у нас от этих памятников и так некуда пройти. И что, помогло это, Элис? Отвечай!

– Наверное, памятники помогают людям, – тихо сказала она. – Если ты любил кого-нибудь, кто отдал жизнь…

– Кто отдал жизнь! – сказал он, пародируя ее сострадательный тон. – Я надеялся, что ты обойдешься без клише. Очень благородно звучит.

– Разве это не благородное дело?

– Ну, для некоторых – да. Поблагороднее, чем в моем случае. Но уж точно не для всех. – Он потушил очередной окурок, попытался зажечь следующую сигарету, выронил спички. Она нагнулась, чтобы поднять их. – Не трогай! – рявкнул он. – Знаешь, почему многие оказались такими благородными? Только потому, что фашисты сотворили нечто столь идиотское, что я и сейчас не понимаю, как так вышло.

Его издевательский тон вдруг пропал.

– Весной 43-го они стали забирать французов и гнать их в Германию – на производство оружия и всякий прочий физический труд, на который им не хватало своих, потому что все были в отлучке: нас убивали. Ты об этом знаешь, Элис? Или ты не вылезала из своих книг по садоводству?

– Нет, я не знала, – ответила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.

– Я так и думал, – сказал он и кашлянул, выпустив клуб дыма. – В общем, фашисты тут страшно сглупили, потому что все эти чертовы благородные французы, которым было наплевать на мерзости под их собственным носом, лишь бы не трогали их маленькую жизнь, тут поняли, что им придется выбирать – либо ишачить на Третий рейх, либо воевать, чтобы вернуть себе страну. И они – наконец-то, не прошло и нескольких жалких лет – решили сражаться за Францию. Короче, за несколько месяцев у меня под началом оказалось не двадцать человек, как до этого, а больше двухсот. – Он потер глаза руками. – Но лучших из них повесили над клумбами с ирисами. И поймали-то их только потому, что один мужик бросил свою бабу, а она в отместку выдала его гестапо, и в результате они накрыли всю сеть. Красота, правда? – Он снова сел, глядя перед собой пустым взглядом. – Можешь представить, что коммунисты с ней сделали в конце войны.

Элис могла.

– А ты-то что? – спросила она; во рту было так сухо, что голос едва ее слушался. – Почему они хотят, чтобы ты вернулся туда? Это… опасно?

– Я? Великий Capitaine Lièvre? – Он издевательски улыбнулся ей. – Почетный гость. Зовут произнести речь.

Она месяцами мучила себя, думая о зверствах, которые он мог совершить. Но он ничего такого не совершал! Какое счастье!

Несмотря на охватившее ее облегчение, он энергично мотал головой.

– Они ж не знают правды. Какой я герой. Нечего меня чествовать как героя. Нет. Нет.

В холле, внизу, зазвонил телефон.

– Ничего страшного, перезвонят, – сказала она. Он вскочил, выхватил письмо из ее рук и порвал его в мелкие клочья.

– Леди Рэйн? – У двери стояла миссис Грин. – Миссис Лаббок спрашивает про завтрашнее чаепитие.

Стивен снова в полный голос безрадостно рассмеялся.

– Господи, Элис, – сказал он, – неужели ты устраиваешь чаепитие?

– Завтра же крикетный матч на Троицу. Я перезвоню.

– Господи. Я, значит, должен, как положено, отбивать первым? – Он подошел к камину, схватил кочергу. – Забудь. – Он махнул кочергой, как будто запускал шестерки за границу поля. – Плевал я на крикет.

Раньше не плевал, подумала она. Но это безнадежный довод.

Ну и что? Какая разница, будет он там или нет? Он швырнул вверх подушку и ударил по ней кочергой, легко разорвав потертый шелк. Это же просто дурацкий крикетный матч.

Так, да не так.

Стивен прекратил свои издевательские крикетные пассы, слегка ударил кочергой по ноге и снова упал на диван, словно в изнеможении. Это придало ей сил.

– Пока тебя тут не было, – сказала она, – в войну все вспоминали, какие прекрасные крикетные дни устраивали при Большом доме, гадали, случится ли еще когда-нибудь что-то в этом духе. Несколько поколений же сидели в том павильоне – еще детьми, с родителями, с дедами и бабками.

Он внимательно смотрел на нее.

– Для людей вроде Рэйнольдса, для фронтовиков, сражавшихся на той войне, которая, как им говорили, покончит со всеми войнами, последние шесть лет стали сплошным невыносимым издевательством. А теперь им надо почувствовать, что их жертвы были ненапрасными. Поэтому и строят мемориал во Франции. Поэтому устраивают крикетный матч; поэтому не все равно, окажешься ты там или нет, причем многим. Ты должен прийти – ради них.

– Должен? – спросил он. – Это приказ? – Он смотрел на нее, но как будто не глядя, как будто разговаривая с незнакомцем. – Мало мне приказывали чертовы идиоты, не знающие ни шиша! И ты тоже ни хрена не понимаешь. Я здесь был один раз – кстати, на твой день рождения. Да, Элис, меня иногда вызывали в Англию, и я не мог тебе об этом сообщить. Твой день рождения был несущественной мелочью, и упитанный полковник, который очень удобно устроился в кресле за большим столом, сказал, что я должен выполнить некое важное дело. Я сказал, что оно того не стоит, что месть за это нельзя будет сопоставить ни с чем из того, что мы видели раньше. – Он снова посмеивался. – Там всем заправлял эсэсовец, который был готов к новым высотам садизма. Что и доказал.

Он отбросил кочергу и, сделав два размашистых шага, снова навис над ней, схватив ее за плечи.

– Стивен! – сказала она, пытаясь оставаться спокойной; его пальцы впивались в нее. – Я – не враг.

Он заплакал.

– Я не хотел. Я не хотел! Не хотел! – После этих слов он перешел на французский, как будто ее тут нет. Что он говорил, кого умолял – она понятия не имела. Она поняла только, что он охвачен ужасом и чувством вины, как будто смысл всего окружающего утрачен и невосстановим.

Она оглянулась на дверь. Дверь была закрыта. Она не успеет убежать, если он вдруг набросится на нее. Стивен подошел к ней вплотную, склонился к ее уху и прошептал:

– Элис. Слушай внимательно. Я совершал страшные поступки. Но я никогда не трону тебя. И никого не трону. Хватит с меня. И чтобы ты уже заткнулась, я поучаствую в вашем дурацком матче. Но после этого оставь меня в покое.