Паб был забит: конторские служащие, врачи, флиртующие с медсестрами, строители, работающие на разбомбленных развалинах за углом, – но как раз когда Элис и Айвенс вошли, какая-то парочка выбралась из-за перегородки у задней стены.

– Садитесь! – предложил он, перекрикивая шум. – Я возьму нам чего-нибудь выпить.

Элис хотелось бренди, но она боялась, что Айвенс потратит слишком много денег.

– Хотите бренди? – спросил он.

Этот вопрос выбил ее из колеи: давно уже никто не пытался догадаться, чего она хочет. Десять минут назад она была в отчаянии от вида разбомбленного Лондона и теперь испытывала огромное облегчение от дружеского участия. Но Айвенс слишком многое замечал – в прошлый раз, в саду, когда она вырывала жалящие стебли крапивы голыми руками, она чересчур ослабила бдительность, это воспоминание ее смущало. Никому не надо знать, что она всерьез собралась уйти от мужа, и уж в особенности викарию. Нет, не «уйти», поправила она себя, снимая пальто в душном пабе. Развестись.

Дома она старалась вести себя как ни в чем не бывало, не желая спровоцировать кризис. Она следила за тем, как у Стивена заживает порез; старалась рассеять слишком явные опасения миссис Даунс и миссис Грин; встретилась с миссис Лаббок, чтобы обсудить за чаем крикетный матч, назначенный на следующую субботу, и все это время задавалась вопросом, разводился ли хоть кто-нибудь когда-нибудь в их деревне. Спросить она не решалась. Обычно люди либо смирялись и терпели, либо просто убегали.

Не спешить, говорила она себе, сначала один шаг, потом другой. Но она сбивалась с шага, не знала, с какой ноги пойти, и уж тем более не понимала, куда идет. Ей придется дать распоряжения юристу. Найти себе какое-то жилье. Придумать, как заработать на жизнь. Ей придется… Так много шагов, она не знала, с чего начать. Не с того, чтобы пойти в паб с другим мужчиной.

Он пытался пробиться к стойке, где сейчас наливали пиво компании молодых мужчин в гражданских костюмах, которые выдавали демобилизованным; одежда сидела на них плохо, но они явно пытались жить дальше и забыть о прошлом. Однако от них явно веяло отчаянием, смех казался вымученным, будто они решили: «Я непременно буду веселиться! Буду, и все тут!»

«Не только я пытаюсь держать лицо», – подумала она. Год назад все они были в форме, бог знает где, возможно, на Дальнем Востоке. А если в Европе – то им говорили, что, повоевав здесь, придется начать все сначала в Японии. А когда бойня прекратилась, к чему они вернулись? К женам, которые их ждали? К женам, которых они разлюбили? К женам, которые родили детей от других мужчин?

В газетах было полно подобных историй. Разводов никогда еще не бывало так много – это тоже военные жертвы. Но среди знакомых Элис ни одного разведенного не было.

Стивен сказал, что при разводе «все возьмет на себя». То есть проведет ночь в отеле, найдет женщину, которая пойдет с ним, а Элис надо будет нанять частного сыщика, чтобы он составил отчет. Это был «легкий» способ. В противном случае ей бы пришлось давать показания в суде и обвинять его в жестокости. Или в том, что он ее покинул. Или в неизлечимом сумасшествии. Конечно, он был жесток. Конечно, он покинул ее – душевно, если не физически. Сошел ли он с ума? Не исключено. «Но если я останусь с ним, я тоже сойду с ума», – думала Элис.

Она растянула губы в улыбке, когда вернулся Айвенс. Надо заставить его говорить о себе, решила она. Приятная беседа. И она спросила:

– Вы надолго в Лондоне?

– Возвращаюсь завтра поездом в одиннадцать десять.

– Где вы остановились?

– У жениха Стеллы.

– Той Стеллы, с божественным голосом?

– Да.

Он отхлебнул пива.

– Он живет где-то неподалеку?

– Нет.

– А где?

– В Стретеме.

На этом беседа, и так не слишком оживленная, забуксовала. Теперь ему следовало спросить о чем-нибудь, но он так и смотрел в свою кружку. Она не понимала, что с ним. Он был так рад ее видеть, а теперь его односложные ответы граничат с грубостью. Потом ей показалось, что у него в глазах стоят слезы.

– Мистер Айвенс! Что с вами?

– Дым. Столько сигаретного дыма после вашего суффолкского свежего воздуха.

Воздух действительно сгустился от табачного дыма, но когда Айвенс яростно сморгнул, вся ее решимость поддерживать светскую беседу разлетелась вдребезги.

– Я вам не верю, – сказала она. – Что-то случилось.

– Нет-нет… просто, как и вы, я был потрясен разрушениями, когда вернулся в Лондон. Но сейчас, глядя на всех этих мужчин в гражданском, я подумал, что по зданиям, по крайней мере, видно, насколько они пострадали. А у людей разрушения скрыты. – Он мотнул головой в сторону барной стойки. – Кто знает, что скрывается за фасадами.

Но ее интересовал только его секрет. Она чувствовала в нем боль, как чувствуешь влажность в воздухе. И если уж спрашивать, то сейчас.

– Ваше сердце, – сказала она, – все эти секреты, которые мы носим в себе. Я подумала…

Он перебил ее:

– Я перенес ревматическую лихорадку, которая, возможно, спасла мне жизнь, поскольку из-за нее меня не взяли в армию. В сравнении с другими мне досталась легкая война.

– Не думаю, что легко было пережить Блиц.

Он только пожал плечами и спросил:

– Полагаю, вы идете на крикетный матч на Троицу?

– Вы такой же, как все! – воскликнула она. – Пытаетесь уклониться от ответа, меняете тему. И очень неуклюже, кстати, – добавила она, надеясь, что он улыбнется.

Но он определенно хотел дать ей понять, что не в настроении для откровенного разговора.

– Насколько я понимаю, ваш муж будет отбивать первым?

Меньше всего ей хотелось говорить о Стивене.

– Кто-то из его семьи всегда отбивает первым, – пробормотала она, и они погрузились в молчание, которое было нарушено некоторое время спустя вопросом о ее сестре. Какая у нее специализация?

Акушерство.

Она замужем?

Элис хотела было ответить «нет». Но вместо этого сказала:

– Моя сестра живет с женатым мужчиной, жена не дает ему развода.

Она чувствовала, что проверяет его, только не знала на что. Будет ли он считать ее сестру аморальной (что бы сегодня ни значило слово «мораль»)? Или он верит, что любовь по определению не может быть незаконной?

– Хочется верить, – сказал он, – что, если по-настоящему кого-то любишь и знаешь, что этот человек с тобой несчастлив, ты от всей души отпустишь его. Это и будет любовь. Конечно, легче сказать, чем сделать. Жена, должно быть, сердится на него и боится. Трудно быть одинокой женщиной – финансово в первую очередь, и, несмотря на все надежды женщин, я не думаю, что после войны это изменилось.

Он был прав. Когда она звонила сестре, чтобы рассказать ей о своем намерении воскресить бизнес отца, Кэтрин в ответ пожаловалась на несправедливость – врачом-консультантом вместо нее назначили какого-то мужика.

– Моей сестре только что отказали в повышении, а вместо нее взяли мужчину, которого, по ее словам, никакой здравомыслящий человек близко бы не подпустил к больным.

– Он воевал?

– Дюнкерк. Потом плен.

– Бедняга. Как доктор Даунс.

– Да, но…

– Но это несправедливо по отношению к вашей сестре и к пациентам.

– Именно.

Сложность жизни сгущалась вокруг нее. Возле барной стойки кто-то заиграл на пианино. Она вертела в руках пузатый бокал с бренди. В пабе собиралась толпа, хором пели «Мы встретимся снова». Она увидела, как Айвенс посмотрел на поющих и поморщился.

– Что такое? – спросила она.

Он опустил голову и тихо ответил:

– Ненавижу эту песню.

– И я! – Она схватила его за руку.

И впервые за все время, что они провели в пабе, он посмотрел ей в глаза и улыбнулся той улыбкой, которая так поразила ее, когда они ехали в Норидж. Огонек в умных карих глазах, ощущение тепла, близости.

– Правда? – спросил он.

– Правда! – Она подвинулась ближе, поскольку громкий смех, раздававшийся сзади, почти заглушал их слова. – Я никогда раньше в этом не признавалась. Это казалось святотатством. Но это ложная надежда на голубое небо, когда на самом деле…

Он просто сильнее сжал ей руку, как будто полностью разделял ее чувства, и тут же поднялся на ноги, увлекая ее за собой.

– Они у нас запомнят этот вечер!

– Что?

– Леди Рэйн…

– Элис.

– Элис, мы с вами сейчас будем петь.

Она расхохоталась.

– Что за ерунда? Это вы умеете петь, а я нет.

– Со мной сумеете. – И снова эта улыбка. И снова она подействовала. Он положил руку ей на талию, и она позволила ему провести ее через толпу, ревущую «Под арками, на мостовой», и в конце концов они оказались у пианино. Кто-то потребовал спеть «Дэнни». Хор затянул «Ах, Дэнни, мальчик мой, цветы увяли».

Айвенс присоединился к поющим. Его чистый, сильный тенор резко выделялся на фоне хриплых и жалобных голосов. Остальные певцы смолкли. Пианист перестал играть.

Элис видела, как бледные напряженные лица смягчились, руки стали смахивать что-то с глаз. Прижатая к нему толпой, она чувствовала, как он дышит, как поднимается его грудь, пока он выжимал всю силу чувств – до капли – из знакомой песни.

«И буду мирно спать, пока ты не придешь»…

На секунду воцарилось молчание, потом грохнули аплодисменты.

– Должно быть, – прошептал он под крики «браво» и хлопки, – это было для вас слишком сентиментально.

– Нет-нет, – возразила Элис; но она не знала, слышит ли он ее голос среди всех приветствий и приглашений выпить. Она видела, как он встретился глазами с пианистом, кивнул ему, и тут же настроение сменилось – он запел «Дейзи, Дейзи», жестом приглашая всех присоединиться к пению.

– И вы, – сказал он.

И она запела.

– Видите, – сказал он после ревущего крещендо (пианист изо всех сих бил по клавишам и нажимал на педаль), – я же говорил, вы умеете петь.

– А теперь вы надо мной издеваетесь!

– Ни в коем случае!

Тут его спросили, знает ли он «О, Шенандоа». Он знал. И они пели еще. А потом «Зеленые рукава».

Элис заметила, что Айвенс сказал что-то пианисту, но не расслышала, что именно; пианист подмигнул ей и встал, уступая место Айвенсу.

– Все хорошо? – улыбнулся он ей.

Она кивнула, поймала в грязном зеркале у бара отражение женщины с горящими щеками, сияющими глазами. Незнакомка, подумала она, едва узнавая себя. Живая. Счастливая.

Она не знала мелодии, которую теперь играл Айвенс. Но это был вальс, и парочка выбралась из-за дальнего столика и пошла танцевать. Они обнялись, и их тела слились в полном согласии с мелодией. Другие последовали их примеру, и ей так захотелось танцевать, что желание ощущалось как физическая боль. Потом Айвенс перешел на мелодию, которую она хорошо знала, – Begin the Beguine. Она говорила ему, что ей очень нравится эта вещь, в тот вечер, когда заходила к нему, и теперь она думала, запомнил он тот разговор или это просто совпадение.

– Я не знала, что вы играете на фортепиано, – сказала она, наблюдая, как его пальцы легко порхают по клавишам. – Тем более так чудесно.

– Откуда же вам было знать. А мне говорили, что вы великолепно танцуете. – Она ответила ему удивленным взглядом. – Знаете, как люди болтают, – объяснил он.

Пока она раздумывала над оукборнскими сплетнями, он уже пел «Ночь и день».

– Такой голос птиц с деревьев сманит, – сказала какая-то женщина рядом.

– Просто до слез! – сказала другая; у нее и правда потекла тушь. – Счастливица! Как ваш муж поет!

Элис собиралась пуститься в объяснения, но вдруг осеклась – в конце концов, она далеко от дома, от сплетен.

Она просто продолжала принимать комплименты его пению, и когда он предложил всем спеть хором шотландскую песню «Как воротишься домой по весне», а потом «Прощай, скворец!», Элис тоже пела. Одному богу известно, как она фальшивила, но ей уже было все равно. Если нельзя потанцевать, то она хотя бы споет. Весь этот вечер ничем не примечательный паб казался ей безопасным оазисом. Благословенного забытья. Радости.

Не успела она опомниться, как зазвенел звонок, владелец паба объявил последние заказы, и Айвенс встал с табурета у пианино.

Люди благодарили его, уходя, и вскоре паб опустел.

– Это было прекрасно, – сказала она. Но он вдруг снова от нее отдалился.

– Ничего особенного.

И вот уже он подает ей пальто с таким видом, словно хочет уйти отсюда как можно скорее.

Она сделала еще попытку:

– Какой дар уметь дать людям так много – поднять их дух.

А он поднимал ее чемоданчик, и лицо его казалось бледной маской. Вечер закончился.

– Пойдемте? – сказал он, и они вышли из паба.

На улице бушевала гроза. Дождь извергался струями, которые высоко отскакивали от тротуара. Вдалеке слышался гром.

– Как вы доберетесь до сестры? – спросил он, пока они стояли в дверном проеме.

– На такси, если получится.

Но мужчина, стоявший рядом с ними, заметил:

– Это вам должно очень повезти. В такой дождь. Когда уже ни автобусов, ни поездов.

Айвенс спросил:

– Неужели опять забастовка?

– Боюсь, что так. Только что объявили.

– Они все время устраивают эти неожиданные забастовки, – сказал Айвенс. – Нам, наверное, надо идти и высматривать такси, если увидим – сразу хватать. Но, боюсь, вероятность почти нулевая. Я понесу ваш чемодан.

– Но если нет транспорта, как вы доберетесь до Стретема?

– Пешком.

– Но это несколько миль! Как вы пойдете туда в такую погоду! – Как будто в подтверждение этих слов, ветер сорвал с нее шляпу, и он бросился ее ловить.

– Оставьте! – воскликнула Элис, когда шляпа полетела над дорогой. Она догнала его и схватила за руку. – У моей сестры достаточно места, я постелю вам на диване. Ее… Ее…

Она не знала, как ей назвать мужчину, с которым жила Кэтрин. Любовник? Еще не хватало. Да и какая разница.

– Квартира пустая, – сказала она. Они оба на дежурстве, так что это вполне удобно.

Хотя она прекрасно понимала, что это обстоятельство можно расценить и как исключительно неудобное. Но ведь идти по такому дождю для него смерти подобно.

Он колебался. Но тут мимо проехал грузовик, окатил их обоих грязной водой с головы до ног, и это решило дело.

– Если вы уверены, – сказал он.

Она была уверена.