Ключ чуть не выскользнул у Элис из мокрых рук, пока она отпирала тяжелую дверь с резным стеклом, ведущую в подъезд Кэтрин. Они вошли в светлый вестибюль. Ну и жара! Два огромных радиатора так нагрели воздух, что ей показалось, будто она входит в теплицу в середине лета.

– Наконец-то! – сказала Элис, закрывая за собой двери. – На улице прямо конец света.

Снаружи была такая гроза, что они почти не разговаривали по дороге, пытаясь обогнуть лужи и перепрыгивая через сточные канавы. Его брюки промокли насквозь, ее чулки были заляпаны грязью.

Она увидела, что Айвенс рассматривает прихотливые узоры бледного отполированного мрамора, изгиб лестницы, лифты с медными ручками в виде лилий. Он тихонько присвистнул.

– Моя сестра очень много работает, – сказала она, внезапно начиная оправдываться – ведь в Уайтчепеле наверняка не бывает так тепло в домах, там нет огромных радиаторов, украшенных изящными тюльпанами, которые не только греют, но и услаждают взор, как произведения искусства.

– Не сомневаюсь, – сказал он, и они вошли в лифт.

Она не поняла, есть в его голосе издевка или нет, и мысленно взмолилась: хотя бы сегодня пусть обойдется без классовой войны.

Пока они ехали на верхний этаж, она смотрела на его потертый пиджак и поношенные ботинки. Он так плохо одет. Но и она тоже, в своем довоенном пальто. Ей хотелось сказать: «У меня дома так холодно, что я беру в постель целых три грелки». Но стоит ли мериться страданиями? Она точно проиграет. И если кому-то холодно – разве нельзя наслаждаться теплом? Если перед тобой хороший ужин, должен ли он утратить всякий вкус оттого, что кто-то голоден? Неужели никогда не может быть покоя? Даже на один вечер?

Лифт плавно остановился, и они в молчании прошли по коридору до двери Кэтрин. Элис открыла ее, и они оба замерли в нерешительности. Прихожая была выложена паркетом, а на паркете лежал дорогой бледно-зеленый ковер с густым бархатистым ворсом.

– Ступить на этот ковер, – сказала Элис с вымученным весельем, – все равно что разбить калитку на крикетном питче. Кажется, что оскверняешь святую землю. Я лучше сниму это.

Она сбросила промокшие туфли. Он расшнуровал и снял ботинки. Она заметила, что его носки продырявились на пятках, а ее собственные ноги черны от грязи. Они наследят на ковре, но не снимать же при нем чулки. Он тоже колебался, глядя на девственно-чистый ковер и на собственные ноги, и тут раздался звук: уголек упал в камин.

– Здесь кто-то есть? – спросил он.

– Привратник разжигает камин, – объяснила она, беспокоясь, как он отнесется к этому новому признаку роскоши. – Сестра попросила его разжечь, специально для меня, ведь у нас в Оукборне такая холодина.

– Это очень мило, но собираемся ли мы всю ночь провести на этом островке паркета? Или попробуем перебраться через прекрасный ковер? И мои ноги, и ваши, судя по всему, совершенно мокрые. Но ваши гораздо меньше, так что они оставят не такие большие следы – может, вы попробуете пересечь его и достать полотенец?

– Простите! Да, да, конечно.

– Элис! С вами все в порядке?

– Да! – сказала она, на цыпочках пробираясь в ванную.

За дверью она сняла чулки и вытерла лицо, спрашивая себя, как она умудрилась остаться вот так с ним вдвоем. Если бы гроза началась на полчаса позже… Если бы не забастовали автобусы…

Она вернулась с белоснежным полотенцем, отделанным каймой с узором в виде изумрудных ракушек, шелковистым и мягким, как лебяжий пух. В сравнении с ним ее собственные полотенца показались бы мокрыми тряпками. Она подозревала, что Айвенс тоже занят сравнениями. Ну и что же? Она совсем скоро вернется к холоду и сырости.

– Посмотрите на мои ноги, – сказал он, увидев, с чем она вернулась. – Они испортят это великолепное полотенце. Нет ли у вас другого? Предпочтительно черного?

– Не беспокойтесь, пожалуйста! Возьмите это. Столько суеты из-за этого ковра.

– Да бросьте. Миссис Тернер всегда подкладывает газету у двери, чтобы я ставил на нее ботинки.

Она представила, чем его встречает тот темный дом. Никаких приветствий и объятий. Только напоминание не пачкать пол. Впрочем, ее дом мало чем отличается. Он совершенно так же холоден и неприветлив.

Она стояла и наблюдала за ним, пытаясь припомнить – вроде бы есть обычай, когда священник на Пасху моет ноги прихожанам? Или наоборот? Она всегда с пренебрежением относилась к религиозным ритуалам, с которыми выросла, – они были иррациональны, в них смешивались сентиментальность и ханжество. Но смиренная поза мужчины, наклонившегося, чтобы вытереть ноги, тронула ее. На мгновение она испытала искушение нагнуться и помочь ему.

В ту секунду, когда у нее мелькнула эта мысль, он выпрямился и сказал:

– Теперь я могу рискнуть!

– Простите! Простите!

– Элис? – На лице его появилось профессиональное сочувственное выражение: «Я ваш викарий». Герой дня, завоевавший паб своим пением, исчез вместе с последними кружками пива. – Что вас тревожит?

– Ничего!

– Но вы все время извиняетесь. Что бы вы делали, если бы меня здесь не было?

– Думаю, приняла бы ванну. – И она снова стала оправдываться: – У нас дома нет горячей воды, и мне приходится бегать вверх-вниз по лестницам с чайниками.

– Так принимайте свою ванну. А я посижу у огня. Постараюсь где-нибудь повесить пиджак, чтобы он просох.

Забирая у него пиджак, она коснулась его руки.

– Вы заледенели!

Она вдруг заметила, что его губы стали совершенно бесцветными. Он промерз до костей.

– Вот что мы сделаем, – сказала она. – Я дам вам сухую одежду. Я уверена, он… Дэвид не будет против. Но вам… нам… надо согреться, а то мы оба заработаем воспаление легких. Я наберу вам ванну.

– Я думал, это вы идете принимать ванну.

– Мне надо сначала распаковать вещи.

Это была ложь, у нее почти ничего с собой не было. Но она волновалась, что он простудится.

Она пошла набирать ванну, дала ему огромное полотенце, которое специально оставили нагревать на батарее, и указала ему на нетронутый кусок мыла, голубой, с запахом гиацинта, и на бутыль с зеленой солью для ванны. (Господи, где Кэтрин все это достает? Подарки благодарных пациентов?)

– Берите все, что вам нужно. Я принесу вам одежду.

Они почти столкнулись в узком дверном проеме.

– Простите, простите, – сказали они хором.

Он вышел в коридор, чтобы ее выпустить, и она отправилась в спальню Кэтрин и Дэвида.

– Вот это должно подойти, – сказала она, протягивая ему рубашку и брюки. – Боюсь, будет немного маловато.

– Отлично подойдет, – заверил ее Айвенс. За его спиной над ванной поднимался пар, лицо его казалось непроницаемым. О чем он думает? А еще интереснее: о чем думает она сама? На поверхности пузырился вопрос: «Когда последний раз я принимала ванну с мужчиной?»

– Я пойду, – сказала она быстро и удалилась в маленькую гостевую спальню.

Она распаковала свое приличное платье, несколько раз подшитое и зашитое там, где порвалось, но даже теперь, когда она так исхудала, оно намекало на мягкие изгибы и, если присмотреться, подчеркивало зелень ее глаз. Она колебалась, надевать ли его. Потом она услышала плеск в ванной, постаралась отвлечься от картины, вставшей перед глазами, повесила платье в шкаф, достала старые брюки и просторную бесформенную рубашку.

Надо предложить ему что-нибудь поесть, хотя в кухне-столовой лежала записка от Кэтрин с извинениями, что в доме так мало еды: только консервированная тушенка, полбуханки хлеба и кусочек маргарина. Она привезла в подарок Кэтрин бренди и полдюжины яиц. «Может быть, мы можем их съесть», – подумала она, внезапно почувствовав страшный голод.

– Какое блаженство! – Айвенс стоял за ее спиной, вытирая волосы. – Спасибо большое.

– Не за что.

Он занимает так много места, подумала она, потому что, несмотря на всю роскошь, квартира очень маленькая, комнаты крошечные, потолок низкий. Она открыла бренди.

– Будете?

– Буду ли я! Это тот прекрасный напиток, что вы мне приносили?

– Да.

– Мы с доктором Даунсом получили огромное удовольствие.

«Я хотела, чтобы ты получил удовольствие, – подумала она, – а не доктор Даунс, который только и мечтает, чтобы меня и Стивена вышвырнули из Оукборн-Холла. Ну, по крайней мере наполовину его желание скоро исполнится».

– Оказалось, – продолжал Айвенс, – мы выросли недалеко друг от друга, так что у нас много общего. И мы оба играем в шахматы. А! Все забываю сказать – мне говорили, что вы можете играть на трех досках одновременно.

– Откуда вы это узнали?

– От миссис Тернер.

– Деревенские сплетни, – пробормотала она. Потом добавила, на случай, если Айвенс предложит ей сыграть: – Отец настаивал, чтобы я научилась показывать всем, что я не тупая, хоть и не умею грамотно писать. Но я возненавидела шахматы – за то, что мне приходилось это доказывать.

Она сменила тему:

– Боюсь, у нас не очень много еды.

– Лучше быть голодным, чем замерзать. А я уже точно не замерзаю. Здесь чудесно.

– Правда?

– Да, конечно. Разве нет? Элис, пожалуйста, скажите, что вас так мучает?

«Что вы будете презирать меня, – сказала она про себя, – как доктор Даунс – за мой большой дом, за титул, за все это. Не то чтобы я беспокоилась о том, что думает доктор Даунс. Но вы…»

И она призналась:

– Я боюсь, что меня ненавидят за все, что у меня есть.

Он посмотрел на нее со странным выражением.

– У вас действительно так много всего?

– Конечно! Посмотрите хотя бы, что мы пьем! – И какой отличный бренди, подумала она. И тут же великодушно сказала: – Налейте себе еще!

– Спасибо! Но вам надо согреться. У вас был долгий день. Пожалуйста, не обращайте на меня внимания. Я посижу у огня, а вы сделаете вид, что меня здесь нет.

С этими словами он протиснулся мимо нее в гостиную, а она заперлась в ванной.

Она насыпала соль под бегущую из крана воду и быстро разделась. Вытирая пар с зеркала, поймала отражение своего стройного тела. Она еще может быть желанной? Элис потянулась. У нее проявились мускулы – от работы в саду. Раньше она не замечала. Но когда в последний раз она стояла обнаженной перед зеркалом? Когда в последний раз кто-то смотрел на нее? По-настоящему смотрел?

Она опустилась в горячую воду. Как она мечтала об этой ванне. Всю неделю она говорила себе, что в Лондоне сможет расслабиться, спокойно подумать, что делать дальше. Но теперь невозможно расслабиться, когда он за дверью. Она не могла избавиться от мысли, что Айвенс только недавно лежал в этой ванне, и беспокойно двигалась в воде, как рыба, выброшенная на берег. Квартира слишком наполнена его присутствием. Он не просто занимает много места, он… Что?

«Я хочу его одобрения, – думала она, – хочу ему нравиться». Но ведь нет никакой причины для такого волнения.

Ей не хотелось, чтобы этот вечер кончался. И он не кончился. И чего она все-таки хочет? Теперь?

Его доброго мнения? Разговора? Просто его общества? Да! Да! И большего.

Его тела? Его любви? В этом дело?

Она закрыла рот рукой, боясь выкрикнуть это вслух. Может ли быть, что она хочет его любви?

Она перебрала свидетельства, посчитала, сколько раз они виделись. Не так много. Но достаточно. Достаточно, чтобы он дал ей то, что она потеряла.

Надежду.

В тот вечер, когда он заблудился на соляных болотах, а она нашла его, Элис обнаружила, что может с ним разговаривать. Она убеждала себя, что ему интересны растения, сад, но, возможно, она просто бессознательно искала встречи. Пошла к вечерне. Подвезла его в Норидж. Явилась к нему без приглашения и была в восторге, когда он пел для нее – не только старую песню, но еще и одну из самых романтических мелодий на свете.

Как она могла не понять, к чему все идет?

Элис поднесла к губам запястье, ощутила запах гиацинта, стала изучать в зеркале свое лицо – раскрасневшееся, без косметики. Она казалась себе прежней. Но она изменилась. Сейчас Элис не чувствовала больше головокружительного волнения – наоборот, ощутила себя странно собранной.

Но Айвенс? Джордж? Она ни разу не называла его по имени. Что он думает о ней? Она не сомневалась, что нравится ему. Но есть ли что-то большее? Впрочем, в наши дни никто не знает, что на самом деле думают другие.

Она начала распутывать влажные волосы, снова взглянула в зеркало. Если он решит, что ты просто несчастная прихожанка, печальная женщина, которая ищет развлечений, чтобы отвлечься от своего жалкого существования, ничего страшного. Ведь так и есть.

Она представила, как он сидит у огня. Раньше она думала, что может любить только Стивена.

Но теперь?

Она сама не знала. Знала только, что собирается совершить поступок, который прежде считала невозможным.