В кабинете мистера Фрейзера в больнице Святого Фомы Айвенс задумчиво рассматривал оставшиеся очертания крестов на окнах – окна заклеивали крест-накрест, чтобы стекла не разлетались от взрывной волны. Кое-где бумагу не удалось отодрать.

– Мне очень жаль, что мы не можем сделать для вас большего, – говорил Фрейзер.

Айвенс постарался ответить как можно безразличнее:

– Доктор Даунс предупредил меня, чтобы я не питал особых надежд.

– Американцы опережают нас, так что лучшее, что я могу вам предложить, – это направить вас к врачу в Нью-Йорке, к очень хорошему врачу.

Да откуда, черт побери, он возьмет деньги, чтобы добраться до Нью-Йорка? Он никогда не путешествовал и море-то в первый раз увидел в Суффолке. Ведь на самом деле, думал Айвенс, следя, как пылинки кружат в мягком вечернем свете, самое дальнее место от его родной улицы, куда он добрался, – это Суффолк, потому что когда мужчины его возраста разъезжали по миру, он оставался дома. И хотя эти путешествия были связаны с риском для жизни, им довелось увидеть закаты над Тихим океаном, наблюдать, стоя на палубе, как из тумана появляются контуры экзотических островов, бродить по извилистым тропкам среди ароматов гибискуса и бугенвиллеи… Стоп! Это уже какой-то приключенческий рассказ из журнала для мальчиков.

– Обсудите это с Даунсом, – продолжал Фрейзер. – Я ему тоже напишу. Я знаю, он интересуется этими исследованиями. Но, конечно, ему трудно поспевать за наукой, когда он торчит в этой дыре. Надеюсь, у него все хорошо.

Фрейзер сделал паузу, но Айвенс не торопился ее заполнить. По его мнению, Даунс пытался компенсировать крушение своих честолюбивых планов, потерю ноги и твердости рук, вступив в борьбу за новую медицинскую службу. Он изо всех сил старался преодолеть сопротивление коллег, многие из которых считали, что, стоит государству взяться за здравоохранение, их авторитету и их пенсиям будет нанесен серьезный удар. И пациентам лучше не станет.

– Он был таким блестящим хирургом, – сказал Фрейзер, вставая. – Как жаль, что такой талант пропадает зря.

Пропадает зря.

В застоявшемся воздухе слова повисли, словно колечки дыма. «Вот и я тоже пропадаю зря – кто знает, что мог бы я совершить, если бы не болезнь?»

Господь дал ему музыкальный дар и – при его скромном происхождении – возможность его развить, что было еще большей удачей. Голос позволил ему выиграть стипендию для хориста, и он получал прекрасное образование, пока в пятнадцать лет не подхватил ревматическую лихорадку, которая повредила его сердце.

После этого он убедил себя, что лучше послужит Богу, если станет священником. Интересно, в глазах Христа его жизнь все-таки пропадает зря или нет? Когда Его прибили к кресту, думал ли он: «У меня ничего не вышло? Мое служение кончилось через три года после начала, я умираю в тридцать три»? «Мне-то очень повезет, если я столько протяну», – думал Айвенс, идя по синим стрелкам к выходу из больницы.

Но путь же всегда находится, убеждал себя Айвенс, проходя мимо указателей на ревматологию, ортопедию, инфекционное отделение, онкологическое отделение, которые словно напоминали – будто он нуждался в таком напоминании – о хрупкости и ненадежности тела. Учишься отстраняться от собственных разочарований. Надеешься найти своего рода успокоение.

«Может, поэтому мы с Даунсом так хорошо ладим, – подумал он, зайдя в лифт и нажав кнопку первого этажа. – Мы строим свою жизнь на нуждах других людей, потому что не можем удовлетворить свои собственные. Даунс держится за свое социальное государство, я – за церковь». Но волны разочарования все-таки настигли его: если желание любить ближнего как самого себя – это такой способ подпитывать себя за чужой счет, то все пропадает зря.

Лифт остановился с громким дребезжанием, и он вышел во двор, где в этот вечерний час пик оказалось полно людей. Стоя в толпе, он задумался, куда идти. Возвращаться в квартиру Стеллы и Марка не хотелось. Он не чувствовал в себе сил слушать утешения, великодушно наблюдать за их счастьем, спать на диване в гостиной. Пожалуй, можно было бы заглянуть в свой приход. Несомненно, там его ждет теплый прием. Но консультация утомила его. Лондон его утомлял.

Будущее внушало ему ужас.

Не столько даже сама смерть, сколько мучительный конец, когда ослабевшее сердце сделает его инвалидом, обузой для окружающих. Пуля в лоб – не такой уж плохой выход, подумал он, решая, стоит ли отправиться к Темзе; но тогда ему пришлось бы пройти мимо того места, где было северное крыло больницы, а теперь там только развалины и воронка. Он помнил ночь, когда сюда падали бомбы, огромный огненный шар в небе. С тех пор это место огородили, чтобы дети не играли среди обломков стекла и камня, что только и остались от викторианского, георгианского, тюдоровского прошлого, от Средних веков, темных веков и римлян – и того времени, когда никто и не знал, что можно построить на всей этой лондонской глине. Тогда разбомбили три больничных отделения. Прошло несколько дней, пока удалось извлечь тела – мертвые тела, прах к праху.

Прах… Он откашлялся. Лондон был словно весь засыпан пылью. Он не замечал этого, когда жил здесь, но теперь видел город другими глазами. Здесь годами ничего не мыли, и даже те здания, в которые не попадали бомбы, выглядели удручающе грязными. В прошлом он научился не замечать груды каменных обломков, обнесенных колючей проволокой, брезентовые навесы над некогда знаменитыми зданиями, бесконечное запустение. Но сегодня он оказался безоружен, и ему хотелось плакать. Обо всех этих людях, о прекрасном городе, который никогда не будет прежним.

– Мистер Айвенс! – Он почувствовал прикосновение к плечу, обернулся. Перед ним стояла Элис Рэйн. – Я так и подумала, что это вы!

– Боже мой! – воскликнул он. Он не видел ее с того дня в саду. Он боялся, что она станет его избегать, но сейчас на ее лице сияла самая теплая улыбка, какую можно было представить, хотя лицо это и казалось осунувшимся и усталым. Потом он заметил у нее в руке чемоданчик, и ему пришло в голову, что она ложится в больницу.

– Вы такая бледная, – сказал он с испугом. – Вы не больны?

– Нет-нет, здесь работает моя сестра, я забирала у нее ключ от квартиры, – объяснила она. – Ей внезапно пришлось остаться на дежурство, а мне нужно как-то попасть внутрь. А вы? Я слышала, что вы в Лондоне. Но вы же поехали навестить друзей? Все в порядке?

– Все в порядке, – заверил он ее, предупреждая вопрос, – просто осмотр.

Он не знал, что еще сказать. Айвенс по-прежнему отчетливо помнил ощущение ее лица в своих ладонях, и сейчас он отчаянно желал, чтобы она не умчалась от него к своим лондонским друзьям, в изысканные рестораны и модные клубы, или куда там она ходит. Сейчас ему больше всего хотелось, чтобы она разговаривала с ним, как будто он здоровый человек, а не хворое жалкое существо, которому врач только и смог посочувствовать: мол, сожалеем, сделать ничего нельзя.

– Так вы приехали к сестре? – начал он неловко, повышая голос, поскольку подъехал автобус и выплюнул из себя облако дыма и горстку пассажиров. Она кивнула и ответила что-то, заглушенное сиреной проехавшей мимо скорой.

– Простите, я не расслышал.

– Да нет, ничего.

– Нет, пожалуйста, повторите. Что?

– Я просто… – Она снова замолчала. То ли ее неуверенность придала ему сил, то ли он решил, что ему и так недолго осталось жить, почему не рискнуть, но только он взял ее под руку и повел прочь от больничных зданий, к скамейке среди пней, оставшихся от платанов.

– Давайте сядем, – сказал он. – Поговорите со мной.

Она присела на самый краешек деревянной скамьи, неподвижная и прямая, но глаза ее были тревожными, взгляд беспокойно метался.

– Я не была в Лондоне с довоенных времен. Это такое потрясение. Такая разруха. Я не ожидала, что все так ужасно. Конечно, я видела фотографии, но на самом деле все оказалось еще хуже. Я проехала на такси вокруг Собора Святого Павла. Все эти старинные здания! Просто исчезли! И мы проехали мимо Крайст-Черч на Ньюгейт-стрит[12] – того, что от нее осталось.

Он вспомнил, как Крайст-Черч охватило пламя и как в ту же ночь сгорели еще семь церквей, построенных Реном.

– Я была там на свадьбе, – сказала она, – перед войной. Думала, как божественно красиво свет проникает через арочные окна. Люди веками находили покой и утешение в этой красоте. Самюэль Кольридж. И Чарльз Лэм, и Чарльз Уэсли. И Мендельсон.

Айвенс не смог сдержаться:

– Я несколько раз пел там, когда был мальчиком. И позже, баховский «Магнификат», теноровую партию.

– Потрясающе! Вы знаете, как я восхищаюсь вашим голосом.

Его лицо залилось краской.

– Как прекрасно быть частью этой истории! Но сейчас… – Она всплеснула руками. – Ваша история, моя история – все разлетелось вдребезги. Конечно, если жонглировать цифрами, можно найти места, которые пострадали сильнее, но какая разница, единицы погибли или тысячи, если среди них есть твой единственный и любимый? Моя мама… Впрочем, не важно.

– Нет, продолжайте, прошу вас! Ваша мама?..

– Она однажды взяла нас с сестрой в Сити посмотреть, как она говорила, «тюдоровский Лондон». Я все ныла, что хочу в зоопарк, но теперь ужасно жалею, что не смотрела внимательней. Теперь поздно. Я знаю, многие думают, что разрушить прошлое даже хорошо, и они уже планируют для нас новые города, новое общество, новое все. Но пока ехала в такси, я думала, как много мы потеряли. И как быстро! Простите, я заболталась. Просто очень устала. Мне надо идти. – Но она не пошевелилась. – И отпустить вас.

– Нет-нет, мои друзья, у которых я остановился, работают сегодня допоздна.

Его мысли метались, пытаясь найти для нее слова утешения. Она потянулась за чемоданом. Он представил, как она сейчас встанет и уйдет.

Но вместо этого она сказала:

– Если вы никуда не торопитесь, может быть, мы могли бы…

И они хором закончили:

– Пойти чего-нибудь выпить?

И оба неловко рассмеялись.

– Вы не голодны? – спросил он.

– Нет.

Значит, она не спешит закружиться в вихре светских развлечений.

– Здесь есть паб за углом, – сказал он.

– Чудесно! Я так рада вас видеть.