Даунс положил трубку. Часы показывали начало первого ночи. Не хотелось даже думать, в какую сумму обошелся звонок. Но дело того стоило. В эти минуты он чувствовал себя не провинциальным докторишкой в убогой прихожей, а блестящим медиком, который обращает свои недюжинные интеллектуальные способности на сложный случай.

Он говорил про Джорджа Айвенса с лондонским торакальным хирургом Алеком Фрейзером; до войны тот отставал от него в медицинской иерархии, но теперь занимался новыми кардиологическими разработками. «И я должен был так работать», – подумал Даунс, сжимая правую руку левой, пытаясь унять тремор. Ну да, пока еще почти не видно, что рука дрожит, – но все равно в операционный театр с этим уже не пустят. Еще одно последствие войны, которое трудно записать в конкретную колонку. Если бы он провел последние шесть лет, занимаясь любимой работой, – кто знает, что он сегодня мог бы сделать для Джорджа. Пройдут считаные годы, и его коллеги станут делать операции на открытом сердце.

«А я ведь мог бы оказаться на их месте», – думал он, заходя на холодную кухню, где его жена сидела и штопала носки. Увидев его, она отложила нитку с иголкой и спросила:

– Что сказал Фрейзер?

– Хочет, чтобы я уговорил Джорджа съездить к нему. Я в сомнениях. Пойду спать, хватит уже.

– Джонатан! – сказала она укоризненно. – Я же не ложусь, именно чтобы ты мне все рассказал.

– Ну ладно, – согласился он: она вроде бы действительно собралась слушать, а не кивать с отстутствующим видом, как обычно делала за готовкой и прочими делами. – Тогда поставь, пожалуйста, чайник.

С почти забытым энтузиазмом он пустился в объяснения: Фрейзер рассказал, как много можно сейчас сделать, чтобы устранить ущерб, который наносит ревматический процесс сердечным клапанам. Джейн слушала не отрываясь. В иных обстоятельствах она и сама стала бы врачом, подумал он. По крайней мере, их толковая дочь такой шанс не упустит.

– Беда в том, – сказал он, подводя итог, – что все это Джорджу никак не поможет. Через несколько лет, как знать, они, может, уже будут оперировать. Но пока это только первые подступы.

– Но ты говоришь, Фрейзер его примет? И, я так понимаю, не станет брать за это деньги?

– Ну, он не ищет подопытных кроликов, если ты об этом.

– Да некоторые хирурги мать родную не пожалеют, если в этом будет карьерный интерес.

– Фрейзер – приличный человек. Да и все эти экспериментальные дела – под тщательным контролем. Но что они смогут прямо сейчас чем-нибудь помочь Джорджу – на это нет практически никаких шансов. – Он потер лоб ладонью. – Я не уверен, что ему нужно ехать к Фрейзеру. Представь, ему скажут – надежда есть, только не для тебя. Это ведь жестоко.

– А ты бы сам хотел такое знать?

– Джордж, по-моему, смирился с неизбежным. Не хочу в это вмешиваться.

– Я спрашиваю, хотел ли бы ты такое знать.

– Ну я, наверное, хотел бы. – Она со значением посмотрела на него. – Думаешь, надо сказать ему про Фрейзера, да?

– Думаю, что решение должен принимать Джордж, а не ты.

Она права, подумал он. Как жалко, что все свои интеллектуальные способности она использует для штопки носков.

– Что бы я без тебя делал, – сказал он. Она слегка улыбнулась ему в ответ. – Ты совершенно права. Неплохо, что его отправили в нашу Богом забытую глушь, хоть тут и нет ничего хорошего, кроме свежего воздуха, – меньше вероятность подхватить инфекцию. Хорошо, если госпожа Благодетельница будет по-прежнему снабжать его дровами, а то он в этом своем жалком домике окончательно замерзнет.

– Госпожа Благодетельница? Господи, Джонатан, вот же тебе неймется. Дай тебе волю, ты бы все превратил в классовую борьбу. Надоело.

– Холод и сырость тоже надоедают.

– В Большом доме еще холоднее, чем здесь. Я, кстати, не думаю, что Джордж считает, будто у нас Богом забытая глушь. Это твое мнение, и от него никому не отвертеться.

– Что?

– То. Мы здесь живем – по крайней мере, пока. Надо находить в этом что-то хорошее. – Она схватила его чашку с недопитым чаем, вылила в раковину, принялась яростно ее отдраивать. – Наша семья выжила – одному Богу известно, как и почему. По сравнению с Джорджем и миллионами других людей нам баснословно повезло.

«Она действительно так считает?» – думал он, глядя, как она управляется с чашками – того гляди, на них никаких фиалок и не останется. Он оглядел тесную кухню, сапоги у входа, рисунки Джулиет с бесчисленными собаками, фотографию на каминной полке, изображавшую их пятерых весной 1940 года, и подумал – да, она права. «Разве не чудо, что шесть лет спустя мы все по-прежнему здесь, под одной крышей?»

Он знал многих, многих мужчин, которые вернулись домой и обнаружили, что жена ушла к другому; знал мужей, которые разлюбили своих жен. Из-за этого отцы неизбежно теряли детей. Но у него по-прежнему есть семья, он обожает свою прилежную и целеустремленную Элинор, свою вечно улыбающуюся Джулиет. Ну да, Кристофер, которого на протяжении нескончаемых лет за колючей проволокой он помнил маленьким мальчиком, любившим играть в футбол с папой, теперь смотрит на него волком. Но может быть, и он бы так себя вел в свои пятнадцать, будь у него отец.

Он взглянул на жену – теперь она сражалась с крошками, рассыпанными на кухонном столе. Волосы собраны в неаккуратный пучок. Она просто очень устала, подумал он. Джейн провела рукой по лицу, убирая выпроставшуюся седую прядь – прядь прекрасных, шелковистых волос.

Когда он впервые заговорил с ней двадцать лет назад, его больше всего изумляли именно ее волосы, спускавшиеся вдоль спины такой густой бронзовой гривой, что ему показалось – он попал в картину Лейтона «Пылающий июнь»: дивная женщина, солнце, ставшее плотью. О картине он только что узнал, потому что каждые три недели – на такой срок можно было брать книги из библиотеки – он выбирал себе какой-нибудь немедицинский предмет, отчаянно пытаясь хоть что-то узнать про искусство, философию, экономику, литературу, политику и так далее. Теперь, сидя на семейной кухне, он с жалостью вспоминал себя двадцатилетнего – как он продирался сквозь толстый том об искусстве XIX века, лишь бы не прослыть пролетарским невеждой.

Джейн каким-то образом всегда давала ему понять, что он и так знает все важное, а остальное – лишь декорации. Ей было наплевать на врачей, чьи отцы заседали в патриархальных медицинских комитетах, на тех, кто знал правила игры. Нет, она хотела, чтобы именно он окутывал себя и ее пеленой ее роскошных волос, чтобы они лежали, окруженные багряным золотом, как будто она скандинавская богиня. А он думал о долгих веках, на протяжении которых прекрасные женщины любили, смешили и успокаивали таких мужчин, как он, – бедных и голодных.

Но волосы ее потускнели, и чувства тоже. Как же могла почти полностью рассеяться такая страсть – будто ее и не было?

– Мам?

В дверях стоял Кристофер.

– Ты чего не спишь? – спросил Даунс.

– Не могу заснуть, – сказал Кристофер, настороженно глядя на отца. – А где Расти?

Пес услышал свое имя и вскочил.

– Идите, идите, – сказала Джейн, – идите уже оба.

Она вытолкала Кристофера и пса из кухни. Даунс понимал, что она делает: уводит Кристофера от греха подальше, а то он, доктор Даунс, снова начнет возмущаться, что она балует сына.

Как это банально, подумал он, уступчивая мать, суровый отец. Джейн везде мерещится опасность. Это из-за войны? Или просто из-за материнства?

Он подвинулся ближе к угасающему огню, замычав от боли, и сделал вид, что не замечает, как посмотрела на него Джейн. Его культе вечно холодно, в эти ясные весенние ночи – особенно. Никто из них понятия не имеет, что это такое – когда перерезали все нервные окончания и обрекли на бессмысленную агонию каждый час, каждую чертову минуту…

– Джонатан?

– А? Ты что-то сказала?

– Все заперто. Я пошла спать.

Стараясь не выказывать раздражения, он спросил:

– Когда уже Кристофер будет спать без собаки?

– Когда ему перестанут сниться кошмары про бомбежку. – Голос у нее был такой ледяной, что он поежился.

– Бомбежки, – сказал он, – были больше пяти лет назад.

– И что? – огрызнулась она. Он поразился ее ярости. – Ты понятия не имеешь, как это было. Болтаешь все время, как сделать мир лучше, а в своем доме… в нашей деревне… Некоторые мужчины прямо сюда, прямо под твоим носом вернулись свихнувшимися! А наш сын? Лежал под завалами! Его нашли последним! А тебе лишь бы придираться!

– Да не придираюсь я! У Кристофера единственная проблема – ты поощряешь, что он растет таким рохлей.

Она взглянула на него с отвращением.

– Ни черта ты не понимаешь, – сказала она и вышла из кухни с таким видом, как будто никогда больше не захочет с ним иметь дела.

– Я-то как раз понимаю, – пробормотал он в потухший очаг.

Это Джейн должна понять, что Кристоферу стоило бы слегка собраться; Даунс знал, что случается с нервными, чувствительными юношами вроде его сына. Он потер глаза, как будто это помогло бы стереть воспоминание о мальчике – ну да, в девятнадцать он был еще совсем мальчик, – который оказался в лагере для военнопленных с переломанными ногами. Даунс не стал ампутировать ему голени, что в тех обстоятельствах было смелым решением – медикаментов-то почти не было. Но кости у парня срастались отлично. И Даунс гордился своей работой.

Шли месяцы. Даунс узнал, что парень – единственный ребенок в семье, любит книги и музыку, поступил в Оксфорд на классическую филологию. А по ночам он просыпался и в ужасе кричал, звал маму – и это раздражало остальных. Чтобы его отвлечь, Даунс попросил мальчика помочь ему с греческим; чтобы выжить в лагере, надо было чем-то себя занять – учить греческий, играть в шахматы, что угодно. Потому что если ты погружался в безумие и страдал об утраченном, шансов у тебя не оставалось.

Примерно через год парень уже кое-как ковылял.

Даунс всхлипнул; к счастью, на кухне никого не было. Он не мог забыть то утро, когда парень впервые смог стоять на перекличке. Вот он стоял, да; но как только перекличка закончилась, он бросился прочь, не побежал даже, а захромал, как новорожденный жеребенок, в сторону колючей проволоки, и охранники со сторожевых башен направили на него автоматы: Halt! Halt!

Даунс согнулся от боли. Джейн просто не понимает, что из-за нее Кристофер превращается в человека, который все держит внутри себя и в конце концов тоже упадет лицом в грязь, прошитый десятком пуль, – как тогда, когда Даунс истошно кричал мальчику вслед, только тот уже уже ничего не мог услышать.

Намеренно он побежал на смерть или просто запаниковал – этого Даунс, конечно, никогда не узнает. Но он знал, что не исцели он его переломанные ноги – мальчик остался бы жив.

Доктор тяжело поднялся, со скрипом сдвинув стул. Нельзя смотреть в прошлое. Нельзя поддаваться слезам, которые предательски текут по щекам. Надо делать историю, а не давать ей себя раздавить.