Джордж Айвенс медленно шел по дорожке вдоль поместья Оукборн. Если доктор Даунс не заблуждается, новые медицинские исследования могут помочь ему – по крайней мере, есть такая вероятность, – и тогда он увидит еще не одну весну, такую же прекрасную, как эта.

«Скажу прямо, – говорил Даунс, – я сомневаюсь, что сейчас мы сможем вам помочь, но поехать в Лондон и встретиться с доктором Алеком Фрейзером стоит. Он проводит интереснейшие исследования. Но я не хотел бы вас напрасно обнадеживать».

Айвенс положил руку на грудь, чувствуя, что сердце бьется неровно.

– О Господи, – пробормотал он, вдыхая воздух с ароматом только распустившихся цветов, – дай мне силы, силы справиться с этой надеждой.

Он всегда считал, что не доживет до старости. Так случилось со многими мужчинами его поколения и поколения его отца. Он утешал себя тем, что важно не сколько ты проживешь, а как.

Это убеждение помогало ему сидеть с женщинами, скорбящими о своих погибших сыновьях, служить на похоронах детей. В феврале 1945 года одна из новых гитлеровских ракет упала на школу в приходе Уайтчепела. В тот раз он похоронил семнадцать детей: Дженет Томкинс, Марк Бейкер, Кэти Моррисон…

Почему эти дети должны были погибнуть?

Что это, просто везение, что он жив в этот упоительный день, что вечернее солнце так ласково греет его плечи и пчелы дрожат, собирая нектар с цветков в кронах деревьев над его головой? Никогда не видел он такого прелестного, утешительного цветения: от томно-красного до прозрачно-белого, такого яркого на фоне ослепительно-синего неба, заставляющего вспомнить плащ Богородицы. Айвенс испытывал душевный подъем, ему казалось, что он попал в уголок рая.

Может быть, именно так чувствуют себя мужчины перед боем, думал он. Вот это яростное ощущение жизни. Сейчас он бы пообещал что угодно, только бы ему позволено было жить, как живут все, влюбиться, иметь детей, просто чувствовать солнце на своем лице. Просто не умирать. Но, мысленно произнося свою клятву, он понимал, что со Святым Духом, в которого он изо всех сил старался верить, нельзя торговаться.

Он наблюдал кружение розового лепестка, опускающегося на землю. Этот божественный весенний день тоже пройдет. Он вышел из-под деревьев и двинулся к тропинке, вдоль которой рос боярышник. В эти драгоценные мгновения он глубоко верил, что на все есть ответы, пусть и недоступные его пониманию.

Приближаясь к Большому дому, он прошел мимо нескольких развалившихся подсобных строений, сарайчиков, заброшенной кладовой для дичи, как вдруг до него донесся крик из-за стены сада. Он представил, что обвалилась теплица, кто-то оказался под грудой осколков, и побежал, продираясь сквозь колючий кустарник, по неровной земле, пока не достиг маленькой дверцы, повисшей на петлях. Он бросился внутрь, в сад за стеной.

Сначала ему показалось, что ничего не произошло. Наоборот, сад преобразился за те несколько недель, что он тут не был: клумбы расчищены и вскопаны, здесь скоро что-то посадят; сухие ветки собраны в кучи, их скоро сожгут; дорожки подметены. Но потом в дальнем углу он заметил Элис Рэйн, которая стояла на коленях посреди крапивы.

– Что с вами? – вскричал он, бросаясь к ней. Подойдя ближе, он остановился в ужасе. Ее руки были покрыты красными полосами, распухшими, как будто вот-вот вздуются пузыри.

– Что случилось?

– Ничего.

– Но вы кричали!

– Тут была гадюка. Я закричала и спугнула ее. – Она откинула волосы со лба. – Не беспокойтесь, она не вернется.

– Я не беспокоюсь о гадюках!

Рукава ее рубашки были разорваны, щека оцарапана, ему хотелось крикнуть: «Я беспокоюсь о вас!»

– А зря, – сказала она. – Эта внезапная жара выманила змей наружу. Но они боятся нас еще больше, так что, если видите гадюку, кричите.

Потом, к его ужасу, она схватила побег крапивы голыми руками.

– Что вы делаете?

– Готовлю почву, – ответила она, пытаясь вытянуть толстый стебель.

– Это безумие! Вам нужны перчатки!

– Мне надо выдрать эту крапиву, – сказала она, вырывая стебли вместе с желтыми корнями.

– Но не так же!

– Через некоторое время перестаешь чувствовать жжение.

– Но посмотрите на себя! – Он попытался отнять у нее крапиву, но тут же отдернул руку. – Они жгутся, как… Пожалуйста, остановитесь!

И он схватил ее за руки, чтобы она перестала причинять себе боль.

Она не отдернула рук, когда его пальцы сжали ее запястья. На одной руке он видел черно-желтые синяки, на костяшках пальцев был глубокий порез.

– Вы порезались, – сказал он.

Она пожала плечами. Ее руки безжизненно лежали в его руках.

– Но зачем вы это делаете? – снова спросил он.

Она наклонила голову. Он осторожно сжал ее правую руку.

– Леди Рэйн?

– Я восстанавливаю сад, – сказала она, глядя мимо него.

– Но посмотрите… – «Посмотрите на себя», – хотел сказать он. Но сказал только: – У вас заноза, колючка впилась в ладонь.

– Если сравнить это с другими проблемами, то колючка – мелочь, – ответила она.

– Но если она воспалится, будет уже не такая мелочь. Леди Рэйн? – Она опустила глаза. – Позвольте мне.

Но его ногти были подстрижены слишком коротко.

Он поднял ее израненную руку к своему лицу и, прижав губы к ее ладони, вытянул шип зубами. И сразу же отпустил ее.

Но вместо того чтобы опустить руки, она осталась стоять, вытянув их, заставляя вспомнить Оливера Твиста, который просит еще каши. В этом жесте было что-то отчаянное, и он тут же обхватил ее руки ладонями.

Айвенса этому учили. Иногда нельзя сделать ничего, только сидеть с людьми и держать их за руку. Он чувствовал беззащитность ее рук, покрытых порезами, царапинами, синяками. Но чувствовал он и их силу. Ведь вся эта работа в саду требовала недюжинных усилий. И мыслями он снова вернулся к цветущим деревьям, чьи цветки может унести малейший ветерок, – а в то же время они достаточно выносливы, чтобы расцвести невероятной, восхитительной жизнью, как и ее руки с их властью строить и разрушать, – и еще, подумал он, чувствуя, как она держится за него, еще любить.

Мысли его путались. Любить, быть любимым в ответ. Как он мечтал об этом…

Он наплевал на все, чему его учили, и нарушил молчание.

– Вы преобразили этот сад, – сказал он. – Наверное, теперь вы можете вырастить в нем все что угодно. Что же это будет? Я надеюсь уговорить вас на еще одну ботаническую лекцию.

На это она ответила полуулыбкой.

– Вот, значит, как это выглядит? Будто я читаю лекции?

– Вовсе нет.

Она вздохнула:

– Раньше здесь выращивали много всего вкусного. Экзотические фрукты. Но на это нужны деньги. Яблоки хорошо бы росли, но даже это требует больших вложений. – И тут она удивила его внезапным вопросом: – Ваша мать жива?

– Нет, но при чем тут…

– Когда она умерла?

– Два года назад.

– Как?

– От пневмонии. – Айвенс увидел на ее лице сочувствие, но он был твердо намерен не говорить о своих потерях. – Почему вы спрашиваете?

– Я все думаю о своей матери. После ее смерти я любила смотреть, как отец работает с садовниками. Лучшие из них относились к розам как к детям – гладили листья, словно щечку ребенка, думали: что им нужно? Подкормить? Полить? Больше солнца? Меньше солнца? Не надо меня жалеть. Есть много младенцев, которые потеряли матерей. Я свою хотя бы помню. А ваш отец?

– Он тоже умер, но… – Он не хотел, чтобы Элис перевела разговор на него, но она уже спрашивала, когда умер его отец. –  В 1918 году, – ответил он. Отцу было всего двадцать два, когда ледяные воды у западного берега Шотландии сомкнулись над его головой, всего за несколько дней до Перемирия.

– Получается, вы его не знали? – Он помотал головой. – Война?

– Да.

– Что же мы сделали? – воскликнула она. – Наше поколение? Чтобы заслужить такое? И Стивен убежден, что будет третья война. А он был прав насчет прошлой.

Ее лицо исказилось, казалось, она вот-вот расплачется, но вместо этого она обвела взглядом сад.

– Но прямо сейчас у нас есть все это.

Горизонтальные лучи заходящего солнца подсвечивали сад, и Айвенсу показалось, что они стоят вдвоем в центре сверкающей зеленой призмы.

– Какая невероятная красота, – сказала она.

Ее лицо было совсем близко; она словно умоляла его о чем-то. Но что он мог сказать? Да, красота – это дар небес, величественный, драгоценный. Но этого недостаточно, потому что есть еще радость положить голову на любимое плечо, соединить губы, лежать вместе, соприкасаясь обнаженными телами, как Адам и Ева.

Нет, этого он сказать не мог. Он – приходской священник, она – глубоко несчастная замужняя женщина, ждущая от него помощи, а он может думать только о том, как его губы коснулись ее ладони, когда он вынимал занозу, и как бы ему хотелось обнять ее и прижать к себе так сильно, как это только возможно. Второй раз за этот день он молился: «Господи, дай мне сил».

Он отступил, увеличивая расстояние между ними, и спросил:

– Сэр Стивен говорит с вами о войне?

Она подняла брови, как будто он задал ей самый дурацкий вопрос на свете.

– Мало ведь кто говорит, – объяснил он. – Хотя есть и исключения. Но мы оторвали этих мужчин от всего, что они знали, довели до животного состояния, а теперь ждем, что они продолжат жить как ни в чем не бывало. Вытирать ноги о коврик, не сорить и все такое, а ведь еще совсем недавно они творили бог знает что.

– То, на что мы сделали их способными, – пробормотала она.

Он оглядел ее с головы до ног, целомудренно и профессионально, убеждал он себя. Слишком многие мягкие, спокойные мужчины вернулись с войны и стали затевать бои дома с такой яростью духа и кулаков, какую в них никто бы не заподозрил. Он видел резкость, граничащую с жестокостью, когда ее муж говорил с ней, слышал деревенские сплетни, что он спит один на чердаке.

Все пропадает зря! Эта красота! Эта женщина!

Он объяснял себе, что на самом деле хотел отпустить ее руки, что это она его не отпускает. Что с ним? Это надежда, подаренная доктором Даунсом? Прикосновение ее кожи? Он и раньше держал женщин за руки, но ее руки дотронулись до пустоты его короткой жизни, и теперь чувство потери было невыносимым. В последние несколько недель он с удовольствием вспоминал вечер, когда они вместе слушали музыку. Со слишком большим удовольствием. «Потому что я хочу ее, – подумал он. – Я хочу ее». И, признав это, он отнял свои руки, сложил их на груди, силком возвращая себя к роли священника.

Она сказала с ноткой обычной своей воинственности:

– Вы, наверное, думаете, что эти нежные краски, этот сладкий аромат – сплошная любовь. Но растения жестоки! Видите вон ту жимолость? Видите, как она обвивается вокруг клематиса – вокруг того, что от него осталось, – и душит его, словно кому-то на шею накинули петлю или кого-то вешают на фортепианной струне. Они такие же, как люди.

– Нет, они ведь всего лишь растения! В отличие от людей, у них нет выбора.

Она снова пожала плечами:

– Вы думаете, у нас был особый выбор на войне? Если бы мне приказали совершить нечто ужасное и сказали, что иначе умрет мой ребенок, я бы сделала что угодно. Я бы могла совершать чудовищные вещи, чтобы защитить тех, кого люблю. И себя, конечно. Люди – низменные существа. Пожалуйста, не смотрите на меня так. Это правда. Достаточно почитать в газетах про Нюрнберг. То, что мы делаем друг с другом, – такое абсолютное зло, что иногда хочется взять лопату, выкопать яму, лечь туда и засыпаться землей, чтобы больше не переживать этот ужас.

Что она говорит? Она хочет умереть?

– Послушайте! – произнес он яростно. – Для меня…

И инстинкт, который оказался неожиданным, хотя он его и послушался, велел ему взять обеими руками ее лицо и поднять его, чтоб она посмотрела ему в глаза.

– Вы так же полны жизни, как эта земля, это цветение, сама весна.

Ему пришлось удерживаться, чтобы не погладить это прелестное, измученное лицо, но как раз когда он уже хотел опустить руки, она поднесла свои пальцы к его пальцам, чтобы ее щека осталась в его ладони. Потом она закрыла глаза. Все это длилось секунду, но он ощущал ее так остро, что испугался: он мог совершить что-то непоправимое, греховное.

Он опять сделал попытку отступить, но она все еще удерживала его.

– Надеюсь, вы правы, – сказала Элис и сжала его ладонь в своих. – Но если даже и нет, это самая чудесная вещь, которую мне говорили за долгое, долгое время.

И она поднесла к лицу его пальцы и поцеловала их.

Это поцелуй мира, сказал он себе: древний обычай желать своим сестрам и братьям во Христе любви и благодати. Он торопливо рылся в памяти, стараясь припомнить тексты, которые читал в колледже, в то же время ощущая, как ее волосы упали на его запястье, чувствуя ее божественный запах – земли и персиков. Блаженный Августин: «Когда губы твои к губам брата твоего приближаются, пусть и сердце твое от сердца его не отдаляется». Мир вам, говорит такой поцелуй.

Но может быть, это больше чем поцелуй мира?

В ту секунду, когда он задался этим вопросом, она отпустила его.

– Простите, – сказала она. – Я все о своем. И о своем.

Она взглянула на часы:

– О Господи!

Элис подняла с земли садовые вилы, положила их на тачку и покатила ее к сараю, бросив через плечо:

– Вы, должно быть, торопитесь к чаю. Я вот ужасно проголодалась.

Он стоял, чувствуя себя покинутым, пока она деловито убирала садовые инструменты. Что сейчас произошло?

Ничего. Он – просто нелепый викарий прямиком из романа Джейн Остен. Потерял голову из-за хозяйки поместья, но его самым унизительным образом вернули с небес на землю – он всего лишь неуклюжий хворый священник.

– Все! – улыбнулась она, вновь облачившись в свою защитную броню. – Спасибо, что выслушали.

Они вместе дошли до развилки, где расходились их пути.

– Я знаю, что сейчас у всех трудное время и мне повезло больше многих.

Она избегала смотреть ему в глаза, взгляд ее был устремлен вперед, на пастбище, где вороны кружили и каркали над пасущимися овцами.

– Ягненок, наверное, умер, – сказала она. – Или они пытаются его прикончить. Нам-то обещали синие колокольчики и белые скалы Дувра. А я теперь только и вижу что ворон, жрущих падаль.