Выйдя на террасу, Элис облокотилась о балюстраду, прижалась щекой к холодному камню.

Развод.

Одно это слово вызывало ужас: снова потеря, снова разрушение. Она пнула побег ежевики, пробивающийся сквозь каменные плиты, сломала его у корня.

Она предвидела этот разговор, но цеплялась за надежду, что рано или поздно ее любовь заставит Стивена передумать. Теперь эта уверенность казалась ей смешной – ведь она воображала разговор с тем любимым, нежным человеком, за которого когда-то вышла замуж.

«Какая глупость, какая самоуверенность, – думала она, обрывая одуванчики в щербатой каменной вазе, – верить, что можно вот так просто преодолеть то, что натворила война за эти шесть лет. Посмотри в глаза реальности, Элис Рэйн. Вот она, перед тобой. Нет никакой победы для Стивена. Да и для тебя. И для всех тех тысяч людей, которые вдруг обнаружили, что нацисты все-таки захватили их сердца и души, навеки лишив нас надежды на мир».

Она ходила взад-вперед по неровной террасе, растрескавшейся от проклятого крестовника, который поглощал воду и питательные вещества, круша все на своем пути. Она растерла стебель между пальцами. В голове звучал голос отца, который говорил ей, что за крестовник нельзя браться без перчаток, что его необходимо сжигать. Он ядовит для лошадей, а если начнет разрастаться – его уже ничем не остановишь.

К черту крестовник. Она втоптала его в землю. Но тогда ведь и лошадей к черту, и разве не так все это начинается. Тебе становится безразлична одна жизнь, и не успеешь оглянуться, как ты уже готов закрыть глаза на любые зверства. Как это Стивен сказал? «Так что я имею право на что угодно, на любые зверства».

Она потерла ладонями глаза, вспоминая то, что прочитала в новостях о Нюрнбергском суде, о злодеяниях, на которые способны люди. Но ее муж? Ведь нет же?

«Я люблю его», – прошептала она. Но прозвучало это неуверенно. «Я люблю его», – сказала она уже громче. Но другой голос словно переспрашивал: «Да ну?»

Она ударила ладонью о камень, сильнее, чем хотела, но боль позволила ей затуманить ужасную мысль – что, может быть, она уже не любит Стивена, что ее терпение достигло предела.

Но что же ей делать?

Она точно не будет плакать. Она была хорошо обучена не лить слезы. Через несколько месяцев после смерти матери она спросила отца: «Ты когда-нибудь плачешь?» Он так посмотрел на двенадцатилетнюю дочь, что она окаменела под этим взглядом, и отрезал: «Что толку?» И тут же схватил ее за руку и отвел в теплицу.

Работа, работа и опять работа. Так он спасался.

«Вот и мне надо работать», – подумала она, оглядываясь на дом с его пустыми окнами, с вьюном, разбросавшим по стенам свои побеги. Жизни не хватит на то, чтоб не дать этому этому огромному мавзолею рассыпаться в прах.

Но у нее не было сил проводить еще один день с вещами мертвецов. Она провела пальцем по прихотливому узору лишайника, разросшегося на каменном безголовом льве, и взглянула на свои наручные часы – Стивен подарил их ей в тот день, когда уезжал во Францию в сентябре 1939 года. Было всего десять.

Еще один день, который надо прожить. Ей показалось, что на ее шее затягивают петлю. «Дыши, – сказала она себе. – Дыши».

«Solvitur ambulando», – говорил отец. «Все разрешается ходьбой». Может быть, оттого, что за один раз отец мог пройти не больше чем четверть мили, он хотел, чтобы она ходила за него, делала то, чего он делать не может.

Но она устала от того, что отец постоянно проникает в ее мысли. Прямо сейчас она слышала: «Не выходи замуж! Если Стивен прав и будет война, неизвестно, кем он станет, когда она кончится». Тогда она излучала уверенность и горячо возражала отцу. «Люби его, – говорил отец. – Но замуж не выходи».

Ее сестра Кэтрин говорила то же самое, даже предлагала отправить ее к врачу, который давал противозачаточные средства незамужним женщинам. «Отец прав, – говорила Кэтрин. – Ты не представляешь, сколько несчастных женщин увязает в ужасных браках только потому, что им хотелось секса».

Элис помнила, как смотрела на сестру с жалостью, потому что Кэтрин не знала, что такое любить, как она, быть любимой, как она. Они со Стивеном – словно две половинки одного кольца и, соединившись, останутся вместе на всю жизнь, будут поддерживать друг друга, давать друг другу силу, душой и телом, пока смерть их не разлучит.

Господи боже! Она снова ударила рукой по камню. Вот ведь дурища! Она отошла от поломанного льва и сбежала по ступенькам, заросшим мхом.

На солнце было тепло, облака рассеивались. Обычно в такой день она устремлялась к морю, шагая к горизонту, а над ней летали жаворонки. Отчего-то ей становилось легче, когда она стояла у воды, на самой кромке, слушая неизменный медленный ритм волн.

Но сегодня так не будет.

Она направилась к западной части дома. Здесь буйство природы ощущалось с особой ясностью: сныть атаковала клумбы, одуванчики неистовствовали в траве, крапива побеждала всё. Среди этой бурлящей жизни – дрозд, прыгающий у ног, нахально собирающий мох для своего гнезда, лесные голуби, галдящие среди развалин хижин Ниссена, оставленных канадцами, пустельга, которая охотится, низко летая неподалеку, – ей придется найти способ убить время, следующий час… остаток жизни.

Разведемся. Неужели ее муж действительно этого хочет?

Она помедлила у запущенного фонтана, монументальной викторианской постройки с упитанными херувимами, и уставилась на стоячую воду, кишащую мотылем.

А ты, Элис Рэйн, чего хочешь ты? Кроме невозможного – того мужчины, за которого ты выходила замуж, мужчины, который не говорил ни о каких совершенных зверствах?

Зверствах?

И она пустилась бегом, как будто, если быстро двигаться, можно замедлить мечущиеся мысли.

Это просто шок, повторяла она себе, продираясь сквозь заросли бело-розового боярышника, минуя темную аллею, ведущую к кустам рододендронов. Ей не надо немедленно отвечать на все эти вопросы. Сейчас нужно просто осмыслить свое положение. Может быть, позвонить Кэтрин, чтобы получить от сестры дозу неизменного здравого смысла. Но Кэтрин живет с женатым человеком, чья жена отказывается его отпустить, – наверняка она поддержит идею развода.

Она согнулась пополам, силясь сделать вдох. Даже в наши дни развод воспринимается как что-то скандальное. Но она и раньше оказывалась изгоем: упрямая девчонка, убегавшая из каждой школы, не умевшая грамотно писать. «Но ведь я справилась, – подумала она. – И не просто справилась. Я нашла любовь. Я вышла замуж за Стивена».

«Я не хочу жить без любви!» – прокричала она, но про себя, не открывая рта. А с другой стороны, кто она такая, чтобы ей досталось такое счастье?

«Не мы выбираем, каким способом служить миру». Так сказал викарий. Наверное, если ей нужно будет услышать дружеский голос, она может обратиться к нему. Но по каким-то непонятным причинам с того вечера, когда они слушали музыку, она его избегала. «Может быть, если бы я верила так, как он, я бы смогла принять все, что ждет меня впереди», – думала Элис. Но Христос отказался от жизни, приняв смерть, и внезапно ей представилось, что Он выбрал легкий путь, несмотря на все свои мучения. Смерть может стать желанным избавлением – чтобы не надо было бесконечно терпеть.

Она подошла к южной стене сада. Персиковые деревья, растопырив ветки, уперлись в старую стену красного кирпича, и стена опасно накренилась. Она поскоблила цемент, и он легко раскрошился под ее пальцами. В любой момент это допотопное сооружение – пятнадцатифутовая стена, фруктовые деревья – может рухнуть на нее.

Это принесет покой своего рода: вот так остаться на земле и медленно погружаться в нее, вдали от нарушенных клятв, от пытки чужими страданиями. И когда у нее в голове возникла эта ужасная надежда, стена вдруг подалась.

Она отпрыгнула, поскользнулась, подвернула лодыжку и ударилась плечом, упав на груду камней. Она лежала очень тихо, превозмогая боль, гадая, насколько сильны повреждения. Она слышала запах влажной земли. Слышала дрозда с его торжествующей песней, крапивника, который щебетал удивительно громко для такого крошечного существа, слышала меланхоличную малиновку. Потом она почувствовала, как кто-то кусает ее палец – красные муравьи облепили руку, и она вскочила со всей прытью, на какую была способна.

Она обхватила ногу, ожидая, пока отступит боль, ощупала ее. Вроде бы ничего не сломано, но далеко она явно не уйдет.

Она стояла на одной ноге среди кирпичей и упавших деревьев. Их не подрезали шесть лет, поэтому вес разросшихся веток обрушил и деревья, и стену. Она подобрала с земли белый цветок, источающий изысканный аромат. Деревья погибнут, если их так оставить. Она единственный человек во всей округе, который знает, как им помочь, да и что еще ей делать? Лежать на земле и ждать, пока ее сожрут муравьи?

«Но, – подумала она, – я ведь не хочу умирать». Здесь столько работы. Если Стивен собирается жить как монах, заточив себя на своем чердаке, то и она может жить как монахиня в своем запертом саду. Конечно, вся деревня думает, что у нее ничего не выйдет, что она никогда не восстановит сад в его былом величии, совершенно одна. Что ж, они ее не знают. Не знают, на что она способна. Она спасет этот сад.

А может, сад спасет ее.

Отдаваясь эхом, из лесу раздался зов кукушки, этот пленительный мотив английской весны. Вот так она стояла однажды ранним утром во время войны, вслушивалась в эти радостные звуки, когда самолет «Дорнье», возвращаясь с Северного моря в Германию, сбросил бомбы на их деревню. Она помнила шум взрыва, и как дрожала земля, и ужасные звуки смерти там, на дороге. Две семьи были убиты на месте, обе они работали здесь, в Большом доме, один из мужчин был очень одаренным садовником. Но он мертв, вместе со своим мастерством. Ее долг перед ним, перед всеми погибшими – не сдаваться.

Она дохромала до сарая, где хранились проржавевшие пилы и секаторы. Если она начнет сейчас, у этих деревьев есть надежда.