На протяжении нескольких следующих дней, когда Стивен изредка появлялся к обеду или ужину, Элис молчала, разве что иногда делилась какими-нибудь повседневными новостями. Он что-то бурчал в ответ, а ее не отпускала тревога о том, что за «грязную работу» ему приходилось выполнять. В мыслях она возвращалась к той ночи, когда он убил зайца: что он пытался затоптать? Воспоминание? Какой-то собственный поступок? И… Elle doit mourir? Кому следовало умереть? А ведь стоит упомянуть об этом, думала она, и весь его подавленный гнев вырвется наружу и обратится на нее – и ей становилось страшно. Но от одного страха рождался другой: что она впадает в панику, что ей никогда не удастся вырваться из этого порочного круга, который она сама же и создала.

Ну да, он ведет себя грубо и высокомерно. Да, ей приходится действовать с такой осторожностью, будто она обезвреживает невзорвавшиеся мины на берегу моря. Но он же не бросился на нее с тем ножом. Или с той палкой. Он никогда так не поступит. Никогда. В этом она не сомневается.

Так что Элис с некоторым усилием вернулась к своим обычным делам: помогала миссис Грин по дому, трудилась в саду. Но когда мистер Батли, бакалейщик, позвонил утром по телефону и сказал, что у него сломался фургон, так что ее заказ он доставить не сможет, она решила, что сама съездит в деревню, заберет продукты и заодно поболтает с ним спокойно. А то теперь даже обсуждение бесконечных домашних дел с миссис Грин превращалось в подобие поединка: слишком уж много вопросов про то, как заживает рука, – отлично заживает, спасибо, – и взглядов исподтишка, словно чтобы проверить, не защемило ли ее еще какой-нибудь дверью.

Днем она ускользнула из дома и теперь стояла на главной деревенской улице с мистером Батли, обсуждая консервированные персики.

– Вы уж простите, – сказал он, складывая продукты в багажник ее автомобиля, – не привезли их.

– Как жалко!

– Да, их многие ждали, – пробормотал он. – Я вот точно.

– Они восхитительны, – кивнула она, и он хмыкнул в ответ. – Послушайте, – вдруг добавила она, – раз ваш фургон сломался, я буду рада довезти ваши заказы до деревни.

– Да что вы, зачем же я стану вас так затруднять, леди Рэйн! Потом, мистер Грейнджер мне собирается прислать машину на замену. А, вот, помяни черта… – В конце улицы появился большой красный фургон строительной фирмы Грейнджера. – Я и не ждал его так рано. Простите! Зря я вас побеспокоил.

– Ничего страшного. – Она собиралась спросить мистера Батли про его жену и детей, но он уже зашагал в сторону фургона, знаками показывая водителю, чтобы тот обогнул лавку и подъехал к черному ходу.

Элис не стала сразу садиться в машину. У дороги, напротив нее, стояли и разговаривали миссис Даунс и миссис Лаббок. Вдруг сзади раздался голос:

– Леди Рэйн?

Элис обернулась.

– Миссис Харрис! Добрый день. Как ваши дела?

– Хорошо. Вам еще раз спасибо за то, что дали Россу работу.

– Не за что. – Элис собиралась заметить, как сегодня парит и хорошо бы разразилась гроза и очистила воздух, но миссис Харрис сказала «До свидания» и пошла дальше.

Через дорогу миссис Даунс закончила свою беседу с миссис Лаббок, встретилась взглядом с Элис, помахала ей и тоже двинулась своей дорогой.

«Ну вот, – подумала Элис, трогаясь с места, – это была моя сегодняшняя порция человеческого общения».

Надо было возвращаться домой, но ей смертельно не хотелось ехать в Оукборн-Холл. Там было пусто. Там не кончались сложности. Из развлечений последнего времени можно было вспомнить разве что поездку в Норидж на концерт. С викарием.

Наверное, можно к нему заглянуть. Но она никогда прежде не являлась без предупреждения к викарию – ни к какому викарию. А что могло бы послужить поводом для такого визита, она не представляла.

Элис завернула на его улицу. Стояла тишина – дети были в школе. По забору шла кошка, на тротуаре собака чесала подбородок, в ветвях лавра ворковал голубь. Она увидела, что дверь Айвенса открылась и вышла миссис Тернер со своей корзиной для покупок.

Вдруг из дома раздались звуки музыки – итальянская любовная песня, знакомая ей. Наверное, это он – слушает граммофон и может сделать погромче, только когда хозяйка уходит. Она придумает, что сказать, когда он откроет дверь, решила Элис и почти бегом преодолела садовую дорожку.

Музыка внезапно умолкла. Она услышала звук его шагов и снова замерла в нерешительности. Что она ему скажет? Правду? «Милосердное деяние мужа дало волю его безумию, и мне почти все время кажется, что я тоже схожу с ума?»

– Леди Рэйн!

– Я услышала музыку, – выпалила она. – Проходила мимо.

– Простите. Надо было сделать потише.

– Нет! Это же прекрасно.

Он смотрел на нее, как будто ждал, что она объяснит свое нежданное появление, и она собиралась было сочинить какую-нибудь чепуху, но тут он сказал:

– Стелла подарила мне пластинку.

Дура, сказала она себе, свалилась ему на голову, когда он хотел побыть один и послушать песню, которую его девушка специально выбирала для него.

Но он продолжил:

– Стелла – невеста моего давнего школьного друга. Они решили, что мне это понравится. Это Карузо. Заходите! – Он торжественно распахнул дверь. – Послушайте как следует.

Она прошла за ним в комнату, заставленную тяжелой темной мебелью.

– Вот эта песня, которую вы проигрывали, O sole mio, – сказала она, – я так и не знаю, что это значит. «Моя душа»?

– «Мое солнце» – вот уж что нам пригодилось бы! – ответил он, взглянув на темные облака за окном. – Садитесь, садитесь. – Он махнул рукой в сторону большого кресла, которое неловко теснилось возле открытого окна, чтобы на него падал солнечный свет. Подойдя к граммофону, он переставил иглу на начало записи.

– Ну вот представьте теперь, что мы на берегу Средиземного моря, – сказал он и сел на подоконник. Она чувствовала, что он поглядывает на нее, и надеялась, что он не станет спрашивать, зачем она пришла. Но он только спросил, хочет ли она послушать песню еще раз; конечно, хочет. Потом он сказал, что у него есть еще одна пластинка с неаполитанскими песнями и он ее поставит, если у нее есть время.

Есть.

Они слушали, как Карузо обещает мир нежности и любви, а после этого Айвенс сказал:

– Кстати, у меня же две пластинки с O sole mio. Если хотите, возьмите эту.

– Большое спасибо! Но у меня нет граммофона. Вернее, есть, но он сломан. Канадцы заиграли его до смерти.

– Ну вдруг вы купите новый. Этот подарок – своего рода шутка. На пластинке Карузо пропускает один куплет, а я его как раз всегда пел на разных вечеринках.

И он пропел для нее – во второй раз за время их знакомства:

– Соревноваться с Карузо – непростое дело, – усмехнулся он.

– Нет! Это прекрасно.

– А вы знаете, что это значит? – И он снова запел, только уже не по-итальянски:

Она рассмеялась.

– Какой ужас! Вы же понимаете, что, если вы все это только что придумали, я об этом не узнаю?

– Это довольно точный перевод, честное слово.

– Вот так воображаешь, – сказала она с улыбкой, – что весь этот дивно звучащий итальянский будет про страсть и страдание, а не про прачечную.

– Это точно.

– Так вы знаете итальянский?

– Ну, достаточно, чтобы понимать, что пою. А вот, – он нагнулся и вытащил из-под буфета большой картонный ящик, набитый пластинками, – еще Карузо. «Богема» – Che gelida manina.

Примерно через минуту он поднял иглу с диска.

– Понимаете, что он тут говорит? – спросил он.

– Что у нее рука холодная.

– Да, но через пару строчек он поет: Al buio non si trova. Послушайте внимательно.

На этот раз он дал арии прозвучать до конца. Потом, снова устроившись на подоконнике, сказал:

– Происходит вот что. Мими потеряла ключ, Рудольф помогает ей его искать. Al buio non si trova значит «в темноте найти его невозможно».

– А я всегда думала, что он клянется в вечной любви!

– Да нет. Мы со Стеллой и с друзьями часто пели все эти многозначительные арии, где лучше не знать, о чем там говорится. Было весело…

Он замолчал.

– Вы, наверное, скучаете по друзьям, – сказала она.

– Скучаю, – кивнул он с улыбкой, и она вдруг почувствовала, что тоже хочет оказаться среди всей этой музыки и веселья, сидеть с кем-то рядом. Часы пробили четыре; значит, прошло уже больше часа. Ей пора. А он вскочил с подоконника и сказал:

– Но всегда приятно обзаводиться новыми друзьями, как сегодня. – И, снова присев возле ящика с пластинками, спросил: – А как вам Коул Портер?

– Очень его люблю!

– Ну, вам повезло.

Она присела на пол рядом с ним.

– Begin the Beguine! Ой, поставьте это, пожалуйста.

Когда-то она танцевала румбу под эту мелодию, и тело ее двигалось в такт музыке, выбиравшей самые низменные и несомненные пути к слуху. Интересно, на всех этих вечеринках, где он, по всей видимости, нередко бывал, он только пел или танцевал тоже? Пока она представляла, как поднимает руки и обхватывает его шею, он встал и вернулся к подоконнику.

Она снова уселась в кресло.

– Вы когда-нибудь думали о том, чтобы сделать пение профессией? – спросила она.

– Много лет только об этом и мечтал. Но хотя у меня хороший голос, он недостаточно хорош. Да и даже если б был, мне просто сил не хватит для такой жизни. Зато, говорю я себе, священник из тебя получится лучше – на своей шкуре поймешь, что не мы выбираем, каким способом служить миру.

С горечью он это сказал или нет, она не успела понять – он снова вскочил и пошел ставить другую пластинку.

– «Ночь и день», – сказал он, – пожалуй, самая-самая моя любимая песня – в смысле, у Коула Портера.

– Какой он гениальный, – заметила она, когда песня прозвучала. – Как здорово танцевать под такую прекрасную музыку.

– Вам нужен новый граммофон! – сказал он. – Вы столько теряете!

На это ей было нечего ответить, и они оба замолчали.

– Поставьте, – сказала она через несколько мгновений, – пожалуйста, что-нибудь еще?

– Конечно! С удовольствием! Например, Anything Goes? Или I ve Got You Under My Skin?

Она не успела ответить, когда оба вздрогнули: открылась входная дверь.

– Вот и миссис Тернер, – сказал Айвенс. – Я бы предложил вам чаю, но скоро придут мистер и миссис Кларк с младенцем… – Прозвенел звонок. – А вот и они. В это воскресенье крестины, надо обсудить все подробности. Но я получил огромное удовольствие от того, как мы с вами слушали музыку.

– И я! Спасибо вам, – сказала она, встав так резко, что у нее закружилась голова. Она успела забыть о своем одиночестве, о беспокойстве за Стивена и за себя – обо всем, что ее, собственно, сюда привело.

Она вышла в прихожую, поздоровалась с Кларками, попрощалась с Айвенсом. Отъезжая от дома, она размышляла, сказать ли Стивену про O sole mio и про потерявшую ключ Мими.

Но когда она вернулась домой, Стивен был у себя на чердаке, и она решила, что без музыкального сопровождения рассказывать тут нечего. O sole mio будет принадлежать ей одной.