– Христос воскрес, – с улыбкой сказал Айвенс, протягивая руку Стивену Рэйну.

– Да неужто? – пробормотал Стивен.

Элис быстро добавила:

– Как чудесно, что ваша подруга согласилась спеть для нас! Какая красивая получилась служба. И вчерашний концерт. Потрясающе!

– Вам понравилось? – спросил Айвенс. – Вы вроде скептически к этому относились.

– Я возвращалась совершенно просветленная.

– Просветленная?! – сказал Стивен. – Ты же говорила, что эта оратория вдохновлена Хрустальной ночью.

– Ну да. Но музыка обещает надежду.

Стивен разозлился. Как можно видеть мир в таких примитивных красках?

– Она когда написана?

– В 1941-м.

– Господи боже. Что ж, тогда еще можно было питать надежды. Хрустальная ночь – чаепитие в доме викария по сравнению с тем, что последовало. Дахау, Освенцим, Равенсбрюк – продолжать?

– Мы и сами можем, – тихо ответила Элис. – Но дело не в этом.

– И в чем же дело, дорогая?

Она взглянула на мужа и отвела взгляд, прикусив губу.

Вместо нее ответил Айвенс:

– Дело, я думаю, в том, что человечество, если можно использовать старинное библейское слово, пало. Нам теперь нужна помощь. И на помощь мы все-таки можем надеяться.

– На Божью помощь? Чем Он вообще занят в этом безумном мире – я понятия не имею.

– Да, Бог нам помогает, – сказал Айвенс. – Но я имел в виду скорее помощь людей – таких людей, как вы, сэр Стивен. В той части, которую исполняла Стелла, есть слова «Сердце мое затоплено слезами», и достаточно на вас взглянуть, чтобы понять, что с вашим сердцем именно это и случилось.

Стивена передернуло. Викарий он или кто, но это уж чересчур. Ну да, его никто посторонний сейчас не слышит, паства держится на почтительном расстоянии. Но вести такой разговор на церковном пороге, когда вокруг толпится полдеревни?

– А нам как раз и нужны люди, чьи сердца затоплены слезами, – продолжил Айвенс, как будто не замечая или, как подозревал Стивен, скорее намеренно игнорируя неловкость, которую сам же вызвал. – Если мы хотим, чтобы у нас остался хоть какой-то шанс на возрождение, на восстановление нашего разбитого мира, на то, чтобы не убивать больше друг друга. – Он поднял ладонь, упреждая следующий тезис Стивена. – И не говорите мне, что война с большой вероятностью вспыхнет снова в Маньчжурии, на Балканах, на Ближнем Востоке, где угодно. Вы, к сожалению, правы – вот именно поэтому нам так нужны люди, которые понимают, которые знают – как, несомненно, знаете вы, – на что мы все способны. История, даже память, – он мотнул головой в сторону памятника жертвам Первой мировой, – мало чему нас научила. Но люди вроде вас, я надеюсь – и молюсь, – способны, может быть, предотвратить бесконечное повторение этих бедствий.

Стивен неожиданно не нашелся, что на это ответить, но проповедями он был сыт по горло, и ему очень хотелось так и объявить.

Айвенс опять его опередил.

– Простите, – сказал он. – Я все проповедую, а вам пора домой, время уже обеденное.

Стивену показалось, что молодой человек отпускает его из строя; с ним такое происходило нечасто. Он пожал священнику руку, жена тоже вежливо попрощалась и плотно закуталась в пальто, как будто пыталась исчезнуть из вида. Айвенс между тем уже полностью погрузился в беседу с мистером и миссис Харрис из домика привратника.

Стивен быстро прошел через кладбище, кивая знакомым направо и налево.

– Что с ним такое? – спросил он у Элис, когда они вышли на тропу к Оукборн-Холлу.

– Ничего. Просто он говорит тебе то, что ты отказываешься признать, потому что затоплен слезами, как он выражается.

– Н-да, вы что-то оба сегодня разошлись, я погляжу. Я имею в виду: в смысле здоровья что с ним? Он сердечник? Он же тебе, небось, говорил? Вы же часто болтаете.

– Не про его здоровье. Мне кажется, он этого избегает.

– Ну так спросила бы.

– Я спрашивала, не нужно ли ему что-нибудь. Проследила, чтобы ему доставили дрова, которые ты пообещал.

– Трогательная забота, – пробормотал он, и ее передернуло, как он и ожидал.

– У людей же бывают тайны. Правда, Стивен? – Она посмотрела на него с вызовом. – Раз он не хочет мне чего-то рассказывать, приходится смириться. Что тут еще поделаешь?

Она обошла его и зашагала быстрее. Деревенским жителям такое зрелище наверняка было привычно: она шагает, наклонив голову, горюет о чем-то своем. Несчастная женщина.

Не такой брак они себе представляли когда-то. Но случилась война, и теперь все так. Так и будет. Наверное, стоит ее пожалеть. Но Стивен не чувствовал ничего. Впрочем, нет: в небе с гулом летел огромный самолет, и его душила ярость.

Даже в пасхальное воскресенье они на своей военной базе тут, поблизости, не отдыхают. Кто знает, что случится в ближайшие несколько лет? Здесь, в одной из самых безлюдных частей страны, бедной, провинциальной – идеальное место для разработки будущего оружия. Он бы не удивился, увидев на здешних отмелях или в лесной глуши знакомых типов из военного министерства, которые приехали оценить перспективы.

А жена – вон она вдалеке, подходит к подлеску – хочет принести в этот мир, чья порочность видна даже в этих Богом забытых краях, еще каких-то детей.

– Тут олененок! – крикнула Элис, оборачиваясь в его сторону. – На последнем издыхании. Кто-то его уже обклевал, канюк или кто. Весь в мухах.

Она отломила сук от старого платана и размахнулась, чтобы ударить олененка по шее, но замерла, болезненно сморщилась и вместо этого стукнула суком по собственному лбу.

– Ты что делаешь?! – крикнул он, быстро приближаясь к ней; так и глаз выколоть недолго. – Зверя напугала только.

– Не могу больше убивать…

Он вытащил из кармана складной нож, с которым не расставался, схватил олененка за голову и перерезал ему горло.

– Видишь? – сказал он. – Убивать легко, если знаешь как.

Она стояла не двигаясь и глядела, как кровь растекается по пятнистой шкуре олененка, как нелепо запрокинута его голова. Он выхватил палку у нее из рук. Черт, не может она понять, чего требует война. Вместо этого сидит себе – с этим нелепым викарием – в соборе, слушает военные песенки, потом щебечет, какая это прекрасная музыка, свет во тьме светит. Господи. Сколько ему пришлось бить, стрелять, взрывать. Сколько жизней он оборвал, скольким людям отказал в милосердии. Сколько лжи нагородил: «Все будет хорошо. Поверь мне».

– Давай буду за тебя убивать. Выполнять грязную работу, пока ты там слушаешь трогательные реквиемы и воркуешь про надежду.

Он вдруг понял, что стоит с поднятой рукой и держит палку, а в другой руке у него окровавленный нож. Элис смотрела на него затравленно.

Он отбросил палку, торопливо присел и вытер нож о траву, стремясь показать ей – и себе, – что он все-таки человек, а не только идеальная машина для убийства.

Хотя кого он обманывает? Он сейчас здесь, в саду, где играл еще мальчишкой, а в ушах у него звучит вкрадчивый голос командира: «Отлично у тебя получается».

Был ноябрь 1940 года, они стояли вдвоем на веранде шотландского замка, где он только что прошел тренировочный курс. Раньше он в Шотландии не бывал, и, несмотря на свободное владение четырьмя языками – шестью, если считать латынь и древнегреческий, – ничто не захватывало его душу так мощно, как эти дикие края. Он пообещал себе, что, если выживет, привезет сюда Элис.

Но тот человек, которым он тогда был, не выжил. И как ему сказать этой испуганной женщине, которая стоит перед ним в выходной шляпке рядом с мертвым олененком, что он хотел отвезти ее туда, где его когда-то обучали?

Обучали? Ну да, учили убивать всем, чем придется: ружьями, пистолетами, штыками, ножами, проволокой, коленями, локтями, кулаками. Оказалось, что у него невероятные способности.

«Не то чтобы мне это сильно нравилось. Не нравилось», – настойчиво повторил он себе, не глядя на жену.

А некоторым нравилось. Это было заметно. Чувство всевластия их опьяняло.

«Но я же не такой. Я никогда таким не был». И все-таки нельзя было не признать, что через некоторое время постоянные убийства уже не заставляли его выворачиваться наизнанку. Тот же полковник сказал: «Без таких, как ты, одному Богу известно, когда людей перестанут убивать».

Он прошел по залитым кровью пляжам Дюнкерка, и когда после этой катастрофы Черчилль призвал добровольцев в новую спецслужбу, он по собственному почину записался в нее. Лишь бы поскорее закончилась война.

Добровольцы должны были пройти череду отчаянно сложных испытаний, но позже Стивен стал думать, что, может быть, испытания все-таки были недостаточно сложными – на этой секретной службе выживали буквально единицы. Прежде чем дело дошло до настоящих заданий, мужчинам (и женщинам) приходилось идти по бесконечным маршрутам, прыгать с парашютом, не спать несколько суток, знакомиться с пыточным арсеналом – и выдерживали это немногие.

Но он чувствовал себя как рыба в воде. Он умел жить в состоянии непрерывного ужаса, понимал, кому можно доверять – да, в общем, никому; не останавливался перед тем, чтобы перерезать горло человека, чье едкое дыхание долетает до твоих ноздрей.

В тот день, в Шотландии, полковник, опрокинув стакан торфяного виски, сказал:

– Уж извини, придется написать жене, чтоб не ждала тебя на Рождество.

– Есть, сэр, – ответил он как примерный солдат. Через семьдесят два часа его послали в Северную Африку, где он возглавил бригаду в тылу врага.

Конечно, он очень мучался. Он уже много месяцев не видел Элис. В своих страстных письмах она уверяла его, что каждый пережитый им день на день приближает срок его возвращения домой. Но, с другой стороны, он радовался, что его способности, его знание языков, незаменимое в подпольной работе, его умение быстро размышлять и, как он оценил впоследствии, его дипломатические навыки (они оказались особенно востребованы во Франции: приходилось удерживать от склок враждующие фракции Сопротивления) делали его кем надо, где надо, когда надо.

Они с полковником допили свой виски и вернулись в замок, чтобы обсудить предстоящую операцию – нападение на аэродром возле Тобрука.

Прежде чем закрыть за собой дверь, он оглянулся. День клонился к закату, темнело – шотландская зима. Пегас покрывал крыльями полнеба, Орион охотился среди звезд и галактик. «Им наплевать на меня, – подумал он. – Наплевать на мою жену, наплевать на бойню, которую я помогаю остановить». Он уже тогда прекрасно понимал, что его могут убить – так же умело, как убивает он сам. Но он ведь поэт? Дипломат, который верит в силу слова? Не просто вояка, как отец и все их предки, чьи портреты смотрели на него со стен в каминном зале?

И вот он снова здесь, в Оукборн-Холле, и женщина, на которой он женат почти десять лет, страшится и не понимает его, и жалкие клочья того, кем он так надеялся стать, или отмерли, или не имеют уже никакого значения.

– Извини, не знаю, что на меня нашло, – сказал он и попробовал изобразить нормальный разговор. – А что у нас на обед? Вряд ли каре ягненка.

Она посмотрела на него с таким изумлением, как будто олененок ожил и упрыгал обратно в рощу.

– Есть хлеб и тушенка.

– Ага. – Ну да, так он обычно и обедал. У себя в комнате. И ужинал иногда тоже.

– Стивен, спасибо, – сказала она с неожиданным чувством. – Оленя надо было убить, для его же блага.

Он отвернулся и зашагал прочь. От настоящего, от прошлого, от памяти о ее крови на руках, о тепле и запахе этой крови. В то утро, в августе 44-го, он понял, что ни у кого нет права изображать Всевышнего.