Накануне Пасхи, в середине дня, Джейн Даунс и обе ее дочери подошли к церкви, где толпа женщин суетилась вокруг леди Рэйн, вытаскивая цветы из багажника ее «Даймлера», а дети носились среди могил.

– Ну я ж тебе говорила, – простонала Элинор. – Тут и так все на побегушках у хозяйки поместья и ее изысканных букетов, а мне готовиться надо! Можно я пойду домой?

– Элинор, прошу тебя. Из приличия хотя бы.

– Я ведь даже в Бога не верю.

– Да дело не в Боге, – сказала Джейн, ткнув в сторону женщин с вазами, лейками и нарциссами. – Дело в людях. Они пытаются сказать себе – все, война кончилась. Я девочкой помогала с пасхальными цветами. И бабушка тоже. Все так делали.

– Не все, – проворчала Элинор. – Только женщины. Дуры несчастные. А теперь, значит, надо закатывать глаза перед леди Рэйн.

– Кто тебя просит закатывать глаза? Ты не понимаешь, что ли? Это символическое действие, как будто все снова нормально.

– Если ты думаешь, что все снова станет как было, ты сильно ошибаешься.

– Прямо слышу твоего отца, – сказала Джейн и двинулась к церкви.

Внутри воздух был пыльный, пахло по́том – чего бы они все не отдали ради приличного мыла! Было и что-то еще, но что именно – она понять не могла. Джейн оглядела собравшихся женщин. Они казались совершенно измотанными – поношенная одежда, худые лица, худые дети. «Какой-то пораженческий дух в этом во всем чувствуется, – подумала Джейн, – а мы ведь вроде как победили».

– Так папа прав, – не унималась Элинор. – Ты ж сама голосовала за лейбористское правительство. Для всех Рэйнов мира, для всех этих устаревших тори наступают последние времена.

«И что, – подумала Джейн, – что-то изменится, если мы заменим одних самоуверенных людей другими?» Она посмотрела на двух женщин, про которых говорили, что война пошла им на пользу: миссис Грейнджер, сотрудница местного совета, чья любовь к бюрократии и вмешательству в жизнь других расцвела пышным цветом при военных порядках, и миссис Лаббок, в очередном новом платье – да сколько ж оно стоит и откуда у нее столько купонов? – чье семейство владело самым большим из местных хозяйств.

– Сегодня главное, что война осталась позади, – сказала Джейн, обращаясь к Элинор. – Из-за канадцев мы несколько лет в поместье и оказаться не могли.

– И слава богу. Ты представь, что бы они подумали, увидев толпу местных женщин с секаторами.

– Элинор! Довольно! Я и так освободила тебя от того, чтоб собирать цветы, – потрать, пожалуйста, хоть полчаса, помоги составить букеты!

– Да у меня же это получается еще хуже, чем у тебя. Гарантирую: все, что нам доверят, – это разливать воду по вазам под руководством миссис Грейнджер.

– Она знает свое дело, это точно, – сказала Джейн, наблюдая, как миссис Грейнджер дает указания, куда именно следует передвинуть стремянку.

– Ага, прям орднунг, как у Гитлера.

– Да потише ты!

– Так ты же сама так сказала, когда входила в швейный комитет, а она тебя заставила перешивать пижамы. И когда она насела на Харрисов за то, что те спрятали свою свинью. Все же знали, но никто не говорил, – а она вылезла как большая начальница. Ее муж при этом не платил никому ни пенни. Вообще это очень удобно, когда у тебя цементый завод, а всем страшно нужны бункеры и доты. А ты знаешь, что это как раз ее муж добился, что ему заказали строительство всех этих муниципальных многоэтажек?

Джейн знала.

– Ну, в предыдущую войну им не то чтобы сильно повезло, – сказала она; от мысли о лице мистера Грейнджера ее передернуло, несмотря на медицинскую выучку. – Только представь: ты вышла замуж за молодого красавца, а тут он возвращается домой после газовой атаки, весь в язвах и ожогах, так что его не узнать. – И детей в семье нет, подумала Джейн. Бог знает, что еще у них не сложилось. – Неудивительно, что миссис Грейнджер хочет держать руку на пульсе.

– Хватит уже изображать всепрощение, мам. Я же знаю, что ты ее терпеть не можешь.

– Чего я не могу терпеть, – тихо сказала Джейн, – так это вечно быть под ногтем у таких вот деловых людей, как она. – В войну она легко смирялась с бесконечными ограничениями, но теперь казалось, что конца им так и не будет. – И знаешь, чего я боюсь? Что новый мир, о котором так мечтает твой отец, окажется не таким радужным, как ему представляется.

– Ну уж получше, чем кланяться леди Рэйн – госпоже Благодетельнице, как папа говорит, – за то, что она приглашает простой народ зайти в свой садик.

– Мне показалось, она не очень хорошо выглядит, – сказала Джейн, думая, не следует ли ждать скорого появления наследника в Оукборн-Холле.

– Мы все так себе выглядим. Ну, кроме Лаббоков. Им не приходится есть только прогоркший маргарин, эрзац-варенье и мерзкую тушенку.

Это опять ее отец, подумала Джейн. Джонатан все время возмущался непристойными доходами фермеров во время войны, а у Лаббоков было много земли и целое стадо племенного скота. Но ведь он прав – посмотрите на эту миссис Лаббок и трех ее дочерей, которых так и распирает от роскошного жирного молока, ростбифа, из которого медленно вытекает ароматный сок, кругов выдержанного, крошащегося чеддера и… «Господи, перестань воображать еду», – сказала она себе, но все равно сразу же вспомнила торжество, которое Лаббоки устроили в честь дня рождения своей младшей дочери. Джулиет тогда позвали, Джейн предложили остаться на чаепитие, и она не стала себя сдерживать перед колоннами пышных взбитых сливок. Их с Джулиет желудки оказались не готовы к такому шоку, и их всю ночь тошнило.

Миссис Лаббок выплыла им навстречу в новом нежно-розовом платье в золотистую крапинку, с длинной, на несколько ярдов ткани, юбкой.

– Как вы прекрасно выглядите! – сказала Джейн, подумав про себя: «По крайней мере, я худая». Жалкое утешение, конечно. Выглядит-то миссис Лаббок роскошно – и Джейн бросила взгляд на собственное аккуратное коричневое платье, купленное за то, что «ему сносу не будет», – вот уж что правда, то правда.

– Спасибо, – с улыбкой отозвалась миссис Лаббок. – Какое счастье, что мы можем снова за все это взяться. И что нас пускают в Оукборн-Холл! Правда, если бы мой отец увидел, во что здесь все превратилось, он бы непременно умер от горя. – Она заговорщически понизила голос. – Я слышала, что леди Рэйн пытается привести в порядок огороженный сад. Дай ей бог, конечно. Но как подумаешь, что под началом у отца работало двадцать человек, – что она одна-то сможет?

Отец миссис Лаббок был главным садовником Оукборн-Холла, как и ее дед, и она никому не позволяла забыть об этом. Впрочем, Джейн ответила вполне искренне:

– Очень здесь было красиво. А уж этот сад! Мне и сейчас кажется, что это какое-то зачарованное царство.

Однажды, девочкой, почти сорок лет назад, она пробралась внутрь. Дело было солнечным июньским вечером; как ни странно, о случившемся никто так и не узнал. Садовники разошлись по домам, и она взобралась на персиковое дерево, а оттуда на стену, где ее изумленному взгляду предстал сад, простирающийся, казалось, до бесконечности, и от всей этой красоты ей на мгновение стало трудно дышать. Она слезла вниз и принялась бегать среди арок из роз и глициний, между грядок клубники, кустов малины и крыжовника, вдоль бесконечных рядов, где росли латук, редиска, лук. Она то оказывалась в роще огненно-красной фасоли, увивающей открытые беседки, то посреди бесчисленных помидорных кустов, стоявших ровными рядами и опиравшихся на подпорки, без которых они бы не смогли вынести вес своих плодов.

Но среди всей этой съедобной пышности было место и для красоты, вся ценность которой заключалась только в безудержном буйстве цветения. Она видела клумбы с душистым горошком, дельфиниумом, пионами, огромными розовыми бутонами и алой мантией цветов, названия которых не знала. Пушистые зеленые листья касались ее щек, рыжая пыльца покрывала волосы. В конце коридора дельфиниумов нашелся большой участок с деревцами – груши, яблони, сливы и вишни, на которых уже виднелись красные созревающие плоды.

В восьмилетнем возрасте она, наверное, не знала еще слова «плодовитость». «Но вот что я всем сердцем ощущала в царстве сладких запахов и цветов, – подумала Джейн, вдохнув пыльный церковный воздух, – да, беспредельную плодовитость».

– Когда отец, да и дед, там работали, – говорила между тем миссис Лаббок, – даже зимой это был, так сказать, рог изобилия. Они порей домой приносили, капусту, шпинат, да что угодно.

Джейн рассеянно кивнула. Она вспомнила гигантские оранжереи, на которые набрела, горячий, пряный воздух, не похожий на все, что она испытывала раньше, запах апельсинов! Лимонов! Абрикосов!

Миссис Лаббок не позволяла ей надолго выскользнуть из 1946 года:

– В одном можно не сомневаться. Сад уже не станет прежним. Как бы она ни старалась.

Миссис Лаббок покосилась на Элис Рэйн. Та поднималась по стремянке с огромной вазой, чтобы поставить ее на высокий подоконник, – что явно свидетельствовало против предполагаемой беременности.

– Говорят, она все время там копается, днем и ночью, в дождь и слякоть. И всегда одна. Говорят. – Миссис Лаббок приподняла брови. Понятно было, что она имеет в виду: одному Богу известно, чем занят сэр Стивен, пока Большой дом приходит в полный упадок. – Его-то никто сейчас вообще не видит. Миссис Грейнджер придется поговорить с ней о том, чтобы все-таки устроить наш традиционный крикетный матч в Оукборн-Холле.

Джейн улыбнулась – это опять была искренняя улыбка. До войны в Оукборне каждый год на Троицу устраивали крикетный матч с соседней деревней. Она всегда радовалась этому – день как будто отмечал начало лета.

– Очень много всего нужно сделать, чтобы привести площадку в божеский вид, – сказала миссис Лаббок. – Но муж говорит, он найдет добровольцев. Он обожает крикет.

– Джонатан тоже… – начала было Джейн, но осеклась: он обожал крикет, да, но теперь, с деревянной ногой? Может, он сможет стоять с битой – слава богу, он боулером и не был, – а Кристофер будет вместо него бегать[11]. Но Кристофер терпеть не может любой спорт, так что все это просто выльется в очередную перебранку.

– Что надо делать? – спросила Джейн, чтобы сменить тему.

– Спросите у миссис Грейнджер. Она всегда всем распоряжается.

Элинор фыркнула, но Джейн, не обращая на это внимания, поискала глазами миссис Грейнджер. Та держала в руках огромную доску для записей.

– Поздравьте мужа! – сказала миссис Лаббок, целуя миссис Грейнджер в щеку, и обернулась к Джейн. – Вы слышали? Мистер Грейнджер теперь новый председатель правления районной больницы.

– Как… – «Как ему это удалось?» – вертелось у нее на языке: мистер Грейнджер не имел никакого понятия об уходе за больными. – Как замечательно.

– Правда же? В удивительное время мы живем.

– Я слышала, больницу собираются расширять, – сказала Джейн, думая: неужели и это поручат мистеру Грейнджеру?

– А как же, – сказала миссис Грейнджер, и ее потускневшие голубые глаза засияли. – Изменения в уходе за больными прямо революционные, и все это надо спланировать.

«А, так вот зачем нужны такие, как ты и твой муж, – подумала Джейн, – планировать будете».

Миссис Грейнджер побарабанила ногтями по своей доске и сказала:

– Может, вы с дочерьми для начала нальете воду в вазы?

– Что я тебе говорила, – пробормотала Элинор по дороге в ризницу, где нужно было забрать ведра. В ризнице старшая из девочек семейства Лаббоков, с алыми губами и веками, умело раскрашенными под Бетти Грейбл, покрывала душистой пудрой свой хорошенький носик.

– Миссис Даунс, Элинор, добрый день, – сказала она с улыбкой и исчезла, оставив за собой облако аромата.

Элинор страдальчески поморщилась. «Она что, тоже хочет вот так выглядеть? – подумала Джейн. – Я чего-то не замечаю?» Разница между почти идеальной девушкой с открытки и ее ненакрашенной, по-военному тощей дочерью в бесформенной рубашке и штанах внезапно оглушила ее.

– Солнышко, – сказала она, – ступай-ка ты домой. Хватит с тебя.

– Уф, мам, спасибо.

– Но не переусердствуй, ладно? Знаешь, – сказала Джейн, пытаясь чем-то порадовать серьезную, прилежную дочь, – ты как девушка Модильяни.

– Чья?

– Модильяни. Художник такой. Он рисовал очень красивых женщин с длинными бледными интересными лицами, как у тебя. Вот ты такая. Сама по себе. Не пытаешься изобразить какую-нибудь глянцевую кинозвезду. Ты – это ты.

– Ты вообще о чем?

– Я… да не важно.

«Иди, иди, учись, если ты этого хочешь, – подумала она, пока Элинор выскальзывала из церкви, а девчонка Лаббоков по-прежнему весело хохотала. Джейн посмотрела вверх на витраж, где изображены были Ева и Змей-искуситель. – Я должна помочь дочери разобраться в мире, который все так страстно хотят перестроить. А кто, собственно, проводит-то все эти реформы и изменения? Изверившиеся во всем мужчины вроде моего мужа, которые готовы строить новое общество на фундаменте гнева и боли? Женщины вроде миссис Грейнджер, которые знают все о том, как вести дела, но ни разу в жизни не сказали ничего интересного или оригинального?»

Она потащила ведро в церковный зал. Миссис Харрис сидела на скамье в первом ряду и обрезала яблоневые ветки с цветами. Вот ее сын – ему-то какой новый мир нужен, когда он кипит от бессильной злобы после того, как провел всю юность в тесноте корабельных кают среди арктических льдов, во власти немецких подлодок? Или сэр Стивен, который, как все говорят, просиживает день за днем у себя на чердаке и плевать хотел на этот новый Иерусалим, который им тут всем обещают?

А жена его что? Элис Рэйн как раз в это мгновение двинулась в ее сторону с поднятой и выставленной вперед рукой. Рука была измазана кровью.

– Что с вами? – спросила Джейн и была одарена ясной улыбкой.

– Да все в порядке. Я по глупости оцарапалась боярышником. Опасное растение! – Она скрылась в гардеробной.

Джейн отметила про себя, что на руке леди Рэйн желтеет несколько уродливых синяков. А они как появились, тоже от работы в саду?

Хватит уже воображать всякие ужасы, одернула себя Джейн. Но ведь больше всего в деревне сейчас судачат именно про сэра Стивена. Что с ним случилось – что он сделал? – что теперь постоянно прячется? В основном говорили сочувственно. Но не всегда.

В лавке мясника, в очереди за хрящеватыми кусками бычьего хвоста, она слышала, как кто-то ехидно предполагает: может, он вернулся гораздо позже всех остальных, потому что сидел в военной тюрьме. Такое предположение запустило сплетни про дезертирство, трусость, жестокость…

Джейн передернуло.

– Осторожнее, – послышался за спиной голос миссис Грейнджер. – Вы воду пролили, кто-нибудь поскользнется.

Джейн отправилась в ризницу за шваброй.

– Миссис Даунс? – Теперь там оказалась Люси Кларк с новорожденным младенцем. – Я тут хотела покормить Софи.

– Как у вас дела? – спросила Джейн. – И у мужа?

Они с Люси поженились полтора года назад, как только он вернулся после Арнема. Он был один из той трети бойцов, которым повезло снова увидеть родные края. Остальные или лежали в голландской земле, или отправились дальше на восток, трудиться за колючей проволокой.

Люси улыбалась своему младенцу. Значит, война все-таки не все уничтожила. Люси даже про 1944 год может думать радостно – она была молода, красива, влюблена.

– Работает в местном совете, – сказала Люси. – В бухгалтерии. И мы ждем, что нам выделят жилье в новостройках.

– Здорово, – сказала Джейн, отгоняя назойливую мысль – как человек, который десантировался с парашютом, чьи друзья погибли в этом арнемском кошмаре – как такое могло произойти, кто это все планировал? – справится с работой с девяти до пяти, с тряской в автобусе, который станет возить его туда и обратно к новым «картонным коробкам», что со страшной скоростью строят сейчас муж миссис Грейнджер и его приятели? – Рада за вас.

Она двинулась туда, где нужно было пройтись шваброй по холодным плитам и гладким бронзовым буквам. Под одной из плит был похоронен «Артур Рено, возлюбленный сын», умерший в двадцатитрехлетнем возрасте в 1646 году. Ровно триста лет назад, в Гражданскую войну, подумала она, и вдруг ясно вспомнила свой школьный учебник истории с битвами, перечисленными на левой странице: 1642 – Эджхилл; 1643 – Адуолтон-Мур; 1644 – Марстон-Мур… Ее миловидная историчка говорила тогда, что в гражданской войне погиб самый большой процент английского населения из всех войн.

Вся эта боль, все мучения, через которые прошли люди, превратились теперь в страничку с датами и в картинки, на которых мужчины с развевающимися кудрями и мужчины в оловянных касках наставляли друг на друга пики и мушкеты. Она посмотрела в дверной проем, залитый ярким весенним солнцем. Триста лет назад там наверняка стояли люди, видели те же сельские пейзажи во всей их пасхальной прелести, содрогались от недавних кошмаров. «И как только человечество с этим справляется? – подумала она. – Как можно смотреть в лицо последствиям нашей собственной бесцельной жестокости из поколения в поколение? Как получилось, что мы стали такими выносливыми, такими безразличными?»

– Миссис Даунс. – Викарий в пальто, явно куда-то торопится. – Спасибо за все ваши труды.

– Не за что. Вы убегаете?

– Ну, здесь во мне надобности явно нет, – улыбнулся он. – Меня друзья пригласили на свой концерт. Так что да, убегаю.

Джейн вгляделась в его радостное лицо. «Ты смотри на пациента, – всегда говорила ей старшая медсестра. – Верь своим инстинктам – в них твои знания и опыт». Она порывисто дотронулась до его рукава:

– Отлично! Желаю вам хорошо провести время.

– Спасибо. Не сомневаюсь, что так и будет, я очень этого жду. – И он пошел дальше, высоко подняв голову.

«Это вера такое делает?» – подумала она, услышав отголосок его пения: он что-то напевал своим приятным тенором, выходя из каменной кладбищенской арки наружу, направляясь на концерт и кто знает навстречу какой еще судьбе. Она представила себе больничную койку. Может ли Бог прорваться сквозь боль и страх? Может ли весеннее цветение дать надежду, что, несмотря на войны и больное сердце, для твоей молодости еще не все, не все потеряно?

– Мам! – Джейн вздрогнула: Джулиет подкралась и дернула ее за рукав, едва сдерживая смех. – Я только что слышала, как миссис Грейнджер с леди Рэйн обсуждают крикетный матч. Леди Рэйн явно слышать не хотела ни про какой матч, но миссис Грейнджер ее одолела. Мне кажется, ее светлость расстроилась, так что я ей напомнила, какой роскошный чай у Лаббоков – если она терпеть не может крикет, по крайней мере, можно будет чего-нибудь съесть. – Она нахмурилась. – Как-то по-свински получается, мам. Про что ни заговоришь, в конце концов получается про еду.

– Да, это мне знакомо.

– Помнишь пирожные с заварным кремом?

– Конечно! – улыбнулась Джейн, и мир сжался – от любви и вечности до размеров столика с заварными пирожными.

– Помнишь, я сказала, что, если их разрезать пополам, а потом еще раз, а потом еще раз и так далее, у нас всегда будет кусочек пирожного, и они никогда не кончатся. Но они кончились. – Джулиет взяла мать за руку. – Хотя ты мне почти все свое отдала, я помню.