Стивен прищурился, выходя на свет весеннего дня. У него болела голова, но он заставил себя побриться, а потом выбраться со своего мрачного чердака. Он хотел оказаться в лесной тени и быстро шагал мимо южной стены дома, по газону, мимо кирпичной стены, из-за которой виднелись кроны фруктовых деревьев, и вдруг изнутри огороженного сада до него донесся смех жены.

Он так давно не слышал, как она смеется, что на губах его невольно появилась улыбка и он вспомнил вечер их знакомства.

Это было на Пасху 1936 года. Он гостил у старого друга Роберта, с которым вместе учился в Кембридже, и они отправились на танцы в деревенский клуб. Еще раньше он слышал, как мать Роберта увещевала свою юную дочь: «А то будешь такой, как Элис!» Ему было любопытно встретиться с этой Элис, которая, как ему рассказали, убегала из пяти разных школ и закончила образование дома. Ему, как правило, встречались девушки склада «первая ученица», и он точно не был знаком ни с кем, кого исключили бы из школы, уж тем более пять раз. Он не знал, что, собственно, ожидал увидеть. Но точно не эту сдержанную красавицу, спокойно наблюдавшую за всеми из угла.

Потом она танцевала, и он смотрел, как она кружится в объятиях какого-то мужчины, как летает ее юбка. Мелькнули стройные щиколотки. Ее чувство ритма было безупречным. В голову полезли фантазии в духе сказки о Золушке, он вдруг решил, что она должна танцевать с ним, а не с этим болваном, – но нервничал так, что несколько раз наступил ей на ноги. Она не рассердилась, а только сказала: «Вам нужно больше танцевать. Намного больше». И так прямо, так неотразимо улыбнулась, что ему захотелось никогда не выпускать ее из объятий. И – о чудо – она чувствовала то же самое. Сейчас, стоя на солнце, он ощущал, как в горле трепещет радость.

Это чувство прошло так же быстро, как появилось. Дверь в прошлое, каким оно было до 1 августа 1944 года, захлопнулась. Снова запульсировала боль в голове. Тело как будто издевалось над ним: «Думаешь, что сможешь уйти от чувства вины? А ты еще глупее, чем казалось».

Но смех за стенами сада все звучал. С кем там она разговаривает, черт побери? Не то чтоб ему было до этого дело, но как же невыносима такая радость жизни. Он молча пошел прочь. Через несколько минут он окажется в лесу, среди деревьев, а уж что он умел, так это скрыться без следа.

Но тут он услышал страшный звон стекла и крик. От этого нельзя было отмахнуться, и Стивен кинулся обратно к двери, ведущей в сад. Его жена и викарий – а этот какого лешего тут опять крутится? – стояли перед теплицей.

– Все в порядке? – крикнул он.

– Одно стекло вылетело из рамы, – сказала Элис. Кажется, она разозлилась, но совсем не испугалась.

– Никто не пострадал? Преподобный?

– Нет-нет, – отозвался Айвенс. – Это была боковая панель от вон той теплицы.

– Ну и ладно. И так половины стекол нет, – ответил Стивен.

– Нет, не ладно, – сказала Элис, едва сдерживая гнев. – Кто-то мог проходить мимо!

– Но никто не проходил, – заметил Стивен. – И эти теплицы так давно не использовали, что никто сюда и не ходит.

– Я хожу, – сказала Элис.

– Зачем? Что тебе тут делать?

Он видел, как она собирается с духом, прежде чем ответить:

– Я выращиваю помидоры. Новый сорт.

– Это поразительно! – вставил Айвенс, смущенно улыбнувшись Стивену. – Взять и изобрести новый плод.

– Это не совсем так, – сказала Элис.

– Простите! – рассмеялся викарий. – Я не имел в виду, что это просто.

Элис тоже рассмеялась, и Стивен заметил, что она успокаивающе прикоснулась к рукаву викария.

– Я просто так мало знаю о растениях, что не умею о них говорить, – сказал Айвенс.

Стивен тоже когда-то был поражен, когда Элис показала ему то, над чем они работали вместе с отцом. Он очень любил приезжать с ней в Кент. В ее семье он чувствовал себя свободнее, чем в Оукборн-Холле. Там был ее отец, профессор ботаники – когда он не возился в своем саду, то писал научные труды. Была ее сестра Кэтрин, намного старше, врач. Там была целая библиотека книг о дикой природе и цветах, парники с розами на разных стадиях роста. И чем больше он влюблялся в Элис, тем уверенней себя чувствовал, и он изливал свою любовь в стихи, и слова, казалось, лились сами собой. Без ее любви, без ее веры в него он никогда бы не написал стихов, которые потом так прогремели в Париже.

– А вы не хотели пойти по стопам своего отца? – спросил Айвенс. – Окончить университет?

Много лет назад Стивен задал Элис тот же вопрос. И Элис сейчас ответила так же, как тогда:

– Я была безнадежна в школе. Я не могу грамотно писать.

– Но это едва ли мерило интеллекта, – сказал Айвенс.

– Чтобы тебя хоть как-то аттестовали по естественным наукам, нужно уметь писать слова «целлюлоза», «молекула» и так далее.

Она всегда была худшей ученицей в классе, и это объясняло – отчасти, – почему она ненавидела школу. Но ее репутация сорвиголовы была, по мнению Стивена, ужасно несправедливой. Ей – как и ему – было двенадцать лет, когда умерла ее мать, и она убегала из школ, потому что боялась, что, если ее не будет дома, некому будет присмотреть за отцом, и он тоже умрет.

Когда он представлял себе ее – горюющего подростка с непомерным чувством ответственности, – его душа исполнялась жалости. Но и восхищения тоже. Даже если бы он ненавидел школу – хотя у него это было не так, он с облегчением уезжал от отца, – он знал, что принял бы свою участь, необходимость находиться в школе, раз его туда отправили. Уж конечно, в двенадцать лет он не был так смел и предприимчив, как она.

– Не надо на меня так печально смотреть, – сказала она Айвенсу. – Мне давали частные уроки блестящие ученые, поскольку у отца всегда кто-то гостил. Я сидела с ними со всеми за ужином и слушала, как эти невероятные люди разговаривают, спорят. Мне повезло. В любом случае, чтобы идти по стопам моего отца и по-настоящему заниматься скрещиванием, нужно посвящать этому все свое время, а в наши дни… – Она махнула рукой в сторону Оукборн-Холла. – Столько всего приходится делать. И я не уверена, что у меня теперь хватило бы терпения.

– Но раньше ведь хватало, – сказал Айвенс.

– Не так, как у отца. У него было феноменальное терпение. Он развил его в себе – из-за полиомиелита. Он говорил, что болезнь спасла ему жизнь: его не призвали в 1914 году, как его брата.

Так что, подумал Стивен, вместо того чтоб копать траншеи на Сомме, ее отец копал грядки с розами. Но тут же всплыло воспоминание: он сидит, скрючившись, в инвалидном кресле, правая нога парализована, и явно испытывает постоянную боль. Ни разу Стивен не слышал от него ни слова жалобы. Живот свело спазмом стыда.

– Стивен? – Элис с тревогой дотронулась до его руки. – Что с тобой?

– Простите, я… – Все еще стыдясь несправедливых мыслей об ее отце, он с усилием произнес: – Я пытался вспомнить имя твоего садовника, который считал, что тебе следует выращивать виноград и создать английское вино.

– Эдвард Уитерс. Он был убит. В Бордо. Такая вот ирония, – сказала она с горечью, смахнула что-то с ресниц. Неужели слезу? Ни разу за десять лет Стивен не видел, чтобы его жена плакала.

– Как это, должно быть, трудно, – сказал Айвенс, – забросить свои розы, все свои планы.

– Если подумать о том, сколько людей погибло, я легко отделалась.

– Это не аргумент, – возразил Айвенс. – Это ваши потери.

– Забавно, что это говорите вы. Вы ведь утверждали, что вам досталась легкая война. Что же вы имели в виду?

– Что я ни разу не уезжал из Ист-Энда, – ответил он.

– Ну, это едва ли были розовые кущи, раз уж мы заговорили о розах.

– Как и ваша война, – сказал Айвенс мягко.

– Ох, зачем мы об этом говорим? Люди или молчат, или… – Она осеклась, и Стивен подумал, что сейчас Элис опять начнет задавать вопросы. Но она уставилась в землю и закончила: – Или бормочут, что легко отделались. Но ведь это не соревнование.

«Черт, разве не очевидно, почему люди не говорят о войне?» – подумал Стивен.

– Многие сейчас носят в себе свои секреты, – сказал Айвенс. – То, что хотели бы забыть.

Стивен окинул его изучающим взглядом:

– И какие же у вас секреты, преподобный?

Сказав это, он поймал предостерегающий взгляд Элис: «Хочешь поиздеваться над ним?» Он посмотрел в молодое лицо священника и на мгновение засомневался, что тот ответит: такая печаль, такая буря противоречивых чувств читалась на его лице.

– Я… – начал Айвенс. И вдруг очень быстро заговорил: – Мы живем в такое время, когда у многих из нас есть тайны. Иногда они так ужасны, что мы держим их при себе, чтобы не обременять других людей. Или у нас просто нет таких слов, потому что как другие поймут, что ты проткнул штыком человеческое существо, если ты никогда… никогда… Ну, вы понимаете. Но пропасть между людьми все расширяется.

– Так все-так, какие у вас секреты, преподобный? – не отступал Стивен.

Айвенс сделал вид, что не слышит, достал из кармана велосипедные прищепки и сказал:

– Мне пора. Доктор Даунс ждет меня на партию в шахматы. Он победил в прошлый раз, так что мне надо отыграться. Хотя, пожалуй, победы мне придется подождать. Он неплохо натренировался в лагере для пленных.

Стивен бросил взгляд на Элис: скажет она что-нибудь? Она блестяще играла в шахматы. Могла играть три игры одновременно. Он был поражен, когда впервые узнал об этом ее таланте – хорошо скрытом, думал он, как многое другое в этой необыкновенной женщине, в которую он когда-то влюбился.

Но она только улыбалась, а Айвенс сказал:

– Представляете, доктор Даунс учил древнегреческий в этом жутком лагере. Красный Крест прислал учебники. Невероятно! Безумие! Или… или… – Он взмахнул руками в преувеличенном замешательстве. – Увидимся в субботу.

«В субботу?» – ужаснулся про себя Стивен. Еще не хватало, чтобы его жена обрела веру. С него хватит христианства с мантрой «подставьте другую щеку». Он достаточно насмотрелся этого уютного принципа, который легко оборачивался коллаборационизмом. Очень удобно. Он собирался уже заговорить, но Элис опередила его:

– Не волнуйся, Стивен. От тебя только и требуется, что не путаться под ногами. Я только сейчас узнала об этой традиции: в пасхальную субботу женщины нашей деревни собирают цветы в Оукборн-Холле, чтобы украсить церковь. Им много лет не удавалось этого сделать.

Айвенс уже пожимал Стивену руку со словами:

– Оставлю вас наслаждаться прекрасным весенним днем. Поразительно. Бабочки, шмели. Кажется, все опьянели от внезапного тепла.

И он уехал.

Стивен видел, что Элис оценивает его, будто священник – опасный маршрут, который ей предстоит пройти.

– Знаешь, – сказала она, – мистер Айвенс не так прост. Он не какая-то карикатура вроде мистера Коллинза. Он способен удивлять. Бог знает, что он имел в виду, говоря о секретах. Но не секрет, что он прекрасно поет. Правда, Стивен, у него совершенно волшебный тенор. Пойдем со мной к вечерне. Не из-за Бога, конечно, из-за музыки.

Он покачал головой. Она вздохнула.

– Как хочешь, но хоть в это воскресенье пойдем со мной. Будет очень странно, если я приду одна в пасхальное воскресенье.

Ему не хотелось спорить.

– Ладно, ладно. Но что он имел в виду, когда сказал, что твоя война была «не розовые кущи»?

– Ничего.

– Но ты явно что-то ему сказала, иначе откуда ему знать.

– Он спросил, была ли я здесь во время войны, и я сказала «да». Но…

Она колебалась.

– Что?

Она посмотрела ему в глаза:

– Иногда, Стивен, я тебе завидовала.

– Господи!

– Я понимаю, – быстро проговорила она, – для тебя это романтическая чепуха. Но застрять здесь, ухаживать за отцом… Под конец он был так беспомощен, что мне приходилось кормить его с ложки.

Ее лицо сморщилось, и его первый порыв сказать «Будь осторожней со своими желаниями» вдруг показался ему дешевым позерством.

– Однажды, – сказала она, – я засекла время: как долго мы перемещаемся из кресла в саду в кресло гостиной. Ты же помнишь, это крошечный коттедж. Оказалось, полчаса. И пока я помогала ему переставлять одну ногу, а потом другую, по радио передавали новости о высадках в Нормандии, и я как будто даже хотела оказаться там, делать что-то, вместо того чтобы просто ждать и передвигаться так невыносимо медленно – отец настаивал, что, если он полностью пересядет в инвалидное кресло, его мускулы совсем атрофируются. Я не хочу об этом думать. Я рассказала викарию, потому что он спросил, и я знала, что его не призвали, а значит, он понимает, каково это. Но, конечно, это было наивно с моей стороны. И просто глупо. Он во время Блица был в Лондоне, в Уайтчепеле, и видел больше, чем может рассказать. Он очень уклончив, когда об этом заговаривает. Кто бы мог подумать! – Она махнула рукой в сторону разбитого стекла. – Что бы ты ни говорил, эти теплицы опасны для жизни!

– Вот уж о чем надо беспокоиться меньше всего.

– Но я стараюсь привести в порядок сад. Я наняла Росса мне помогать.

– Кто такой Росс?

На ее лице отразились раздражение, печаль, безнадежность.

– Росс Харрис из дома привратника. Его мать просила дать ему какую-нибудь работу. Не то чтобы он что-то умел делать. Или хотел. Он ясно дал мне понять, что при первой возможности уедет из Оукборна.

Она отошла и осторожно попробовала поднять стекло.

– Оукборн-Холл – смертоносная ловушка. Не только теплицы, сам дом. Крыша.

– Крыша не упадет, – сказал он. – По крайней мере, не прямо сейчас. Прекрати делать катастрофу из всякой ерунды.

– Я не считаю, что это ерунда, если однажды я проснусь оттого, что на меня рухнет потолок. Нельзя вечно избегать этой проблемы. Я читала, что Мильтон-Мэнор вот-вот продадут и сделают там школу для девочек. – Он посмотрел на нее пустым взглядом. – Георгианский особняк с крикетной площадкой. Ты там еще выбил троих.

– Да?

– Перед войной. А после чая пошел дождь, и тебе пришлось объявить ничью.

– Ничего не помню.

– Ну вот, Оукборн-Холл тоже мог бы стать школой. Или санаторием. Чем угодно. Тебе придется подумать об этом, Стивен. Никто не купит эту усадьбу, если она совсем развалится.

– Ну и что, если развалится? Тут все равно будет для нас достаточно места. Знаешь что, Элис, – он повернулся к выходу из сада, – есть вещи куда важнее этого дома.

– Да, но…

Но он уже шагал прочь.

«Но что же по-настоящему важно?» – спрашивал он себя, разглядывая кроны деревьев. И как будто в ответ на его вопрос над головой пролетел самолет, серый, военный, с ближайшей авиабазы. В этом самолете – молодые мужчины, подумал он мрачно.

Вот что важно.

И в один прекрасный день им придется выполнить приказ и сбросить бог знает какое смертельное оружие массового поражения. У них не будет выбора. И чтобы не видеть жену и не слышать рокота самолета, он отправился в сторону соляных болот.