– Вот, – сказал доктор Даунс, доставая из чемоданчика банку сливового варенья. – Это мне дала жена Джима Томпсона. Я не мог взять с них деньги, учитывая, в каких условиях они вынуждены жить.

– Да все коттеджи в поместье давно не ремонтировали, – сказала Джейн, оттирая под краном пригоревшую сковородку.

– И что, это дает Рэйнам право не тратить на них ни пенни? Томпсоны больше полувека проработали на эту семью.

Но у Рэйнов ведь не осталось денег, подумала Джейн. Она помнила, как еще в ее детстве продавали фермы, принадлежавшие поместью, как закрылись оукборнские конюшни, как распахали поле для игры в поло, а местная пивоварня выкупила паб. Пока все это распродавалось, ее мать с болью в голосе вспоминала былое величие и красоту Оукборн-Холла. Теперь в деревне судачили о том, что поместье не протянет и десяти лет.

Она сказала:

– Во время войны Элис Рэйн и сама жила в одном из этих коттеджей, смотрела за отцом. У него был полиомиелит.

– Небось ее коттедж был получше, чем у Томпсонов.

– Да, – согласилась она. – Но по слухам, в Большом доме неладно. Сэр Стивен вернулся с войны другим человеком.

– А кто вернулся тем же?

– Думаю, там дело похуже.

– И что? Он опасен? Для себя? Для других?

– Этого не скажу, может, и так. Говорят, он целыми днями просиживает у себя в комнате и ничего не делает.

– Разве аристократы не всегда так живут?

– Джонатан. Ты раньше не рассуждал так примитивно. Ты ведь сам все время говоришь, сколько бед наделала эта война. Только потому, что он богатый – был богатым, – тебе на него наплевать.

– Что ты придираешься! Полмира теперь не в своем уме. Если он нездоров, пусть обратится ко мне. Хотя не очень-то тут поможешь. По мне, так ему еще дьявольски повезло: некоторые вернулись домой и обнаружили, что вся благодарность за то, что они рисковали душой и телом, – это промозглая дыра вместо жилья, золотушные дети и отсутствие работы.

Он уткнулся в «Ланцет», а Джейн пошла запирать кур.

Она не торопилась в надежде, что Джонатан отвлечется на медицинские статьи и ей удастся избежать еще одной лекции о здравоохранении, жилищных условиях и образовании, какие должны быть в стране, достойной своих героев[6]. «А ведь мой муж, – подумала она, загоняя расквохтавшуюся курицу, – как раз один из этих героев».

«Умоляю тебя, не геройствуй!» – просила она, когда Джонатан отбывал во Францию в 1940 году. Она точно знала, о чем думал ее муж на той вокзальной платформе, где толпились сотни мужчин – испуганные, воодушевленные, застывшие – все до одного беззащитные. И она сказала: «Ты не можешь спасти их всех. Но если ты вернешься, то сможешь быть отцом нашим детям. И мужем мне».

Он пообещал не геройствовать. Но что это значило в военной повседневности – она не знала. Когда она спрашивала про Дюнкерк или про лагерь, он говорил только, что надо оставить позади прошлое и строить прекрасный социалистический мир. Но Джейн уже устала ждать, когда наступит эта лучшая жизнь – она все больше казалась фантазией людей, обездоленных войной.

Прошлая война тоже многих обездолила. Именно этими словами думала она о своих незамужних подругах, когда шла под венец в церкви в день своей свадьбы, держа в руках собранный в саду букет ландышей, а эти женщины улыбались ей, искренне и великодушно, – сильные, энергичные женщины, которым так нужны были любовные объятия. Но после 1918 года мужчин осталось мало, приходилось сражаться с жизнью в одиночку.

И все-таки, сказала она себе, запирая курятник, из зла тоже иногда выходит добро. Ее лучшая школьная подруга сейчас преподает в классической гимназии, другая – старшая медицинская сестра в большой лондонской клинике, а самая способная из соучениц работает в Кембридже, исследует ожоги.

Но в день свадьбы ей казалось, что именно ее благословила судьба. Она встала на рассвете, чтобы собрать букет. «Я хочу что-нибудь простое», – сказала она матери, которая совсем иначе представляла себе дочкину свадьбу и особенно жениха. А на первую годовщину они с Джонатаном вместе пошли в магазин «Флорис» на Джермин-стрит, и он купил ей духи с запахом ландыша. Флакончик давно уже опустел, но она берегла его – стекло все еще хранило нежный аромат любви и радости.

Она прошла до угла сада, где на днях видела пробившиеся побеги ландышей.

Но их не было.

Почва была перекопана, пуста, черна. На месте удлиненных, полных жизни листьев теперь чернела грязь, и на мгновение ей показалось, что она сейчас расплачется.

Вместо этого она ворвалась на кухню:

– Это Росс Харрис! Его мать хотела, чтоб он хоть на часок вышел из дому, и я сказала, что он может помочь в саду. И он выкопал ландыши!

– Господи! – Джонатан опустил «Ланцет». – Я думал, случилось что-то ужасное.

– Но я специально предупреждала, чтоб он этого не делал! Я объяснила, что вот такие длинные листья…

– Ты понимаешь, что говоришь? Как какая-нибудь избалованная бабенка. Человек всю юность провел в чертовой Арктике, а ты к нему лезешь со своими дурацкими цветами…

– Да, ты прав. Но эти цветы для меня не просто цветы…

Тут она увидела грязные собачьи следы на кухне, в которой вымыла пол только час назад, и раздраженно воскликнула:

– Ох, Расти!

Услышав свое имя, Расти вскочил и завилял огромным хвостом, опрокинув метлу, которая, в свою очередь, снесла со стола полупустую бутылку молока. Стекло разлетелось, молоко разлилось.

– На место! – взревела она. – В корзину!

– Почему ты не избавишься от этой собаки? – спросил Джонатан. – Ты же явно ее терпеть не можешь?

– Мам, нет!

Джейн обернулась. Она не знала, что Кристофер здесь.

– Папа шутит! – сказала она, наклоняясь, чтобы подобрать осколки. – Ты же знаешь, как я люблю Расти. Мы все его любим, – добавила она.

И тут зазвонил телефон.

– Возьми трубку! – попросила она, ей страшно хотелось, чтобы муж наконец ушел из кухни.

– Кристофер, прости, – сказала она, когда Джонатан вышел. – Не следовало так сходить с ума из-за каких-то ландышей.

Глаза ее сына сузились.

– Тогда почему, пока отец был на войне, ты так сходила по ним с ума на каждую вашу годовщину? Все время говорила про свой букет, и как он думает о нас, и какой он прекрасный отец. Прекрасный, ничего не скажешь!

– Кристофер, перестань! Отец просто не знает, как дороги мне эти ландыши.

– Потому что не думает ни о ком, кроме себя.

– Мне надо идти, – крикнул Джонатан из коридора.

Слава богу, подумала она. Но вслух сказала:

– Как жаль! – и заставила себя поцеловать его на прощание.

Она вернулась на кухню, где все еще стоял Кристофер, и он тут же пристально уставился на нее.

– Мам? Зачем, черт побери, ты вышла за него? Он же чудовище. А ты делаешь вид, что все в порядке.

– Нет! И не ругайся.

– Он ругается, и его ты не останавливаешь.

– Слушай, – сказала она. – Я точно помню момент, когда решила выйти замуж за твоего отца.

На мгновение Кристофер словно стал на десять лет моложе, лицо подростка показалось совсем детским. Из всех ее троих детей он больше всех любил истории, всегда просил «ну еще страничку».

– В клинике, где я была сестрой, – начала она, – я слышала про твоего отца. Все про него слышали, потому что он был блестящий врач.

Еще он выделялся своим говором – несмотря на все старания, он по-прежнему говорил не так, как говорят образованные люди. Но об этом Кристоферу знать необязательно. Как и о том, что она уже была обручена с сыном близких друзей родителей, когда влюбилась в Джонатана.

– В тот день, – продолжала она, – главврач проводил обход, и за ним шел десяток молодых докторов. Они все стояли вокруг кровати одной старой женщины, и вдруг ее стошнило. Главврач заорал «Сестра!» и отпрыгнул, как будто от чего-то отвратительного, и все молодые доктора сделали то же самое. Кроме твоего отца. Он схватил тазик и держал его, успокаивал эту несчастную женщину, повторял «ничего, ничего», пока остальные всем своим видом давали понять, как им отвратительна эта старуха.

Она почувствовала, как защипало в глазах.

– Я никогда до этого не видела, чтобы мужчина был таким ласковым.

Кристофер пристально смотрел на нее, и его лицо снова изменилось, теперь он казался старше своих лет. Ему скоро шестнадцать. Если бы война продлилась еще два года, его бы призвали. Если бы он родился на три года раньше, его бы послали на Дальний Восток. Если бы…

– Мама, я знаю, что он думает о больных и о социализме и так далее, но мы-то как?

– Он и о нас думает, не сомневайся. Может быть, сейчас тебе так не кажется, но он старается изо всех сил, хотя сил этих не так много, и у него не очень получается. Но он прошел через такой кошмар. Представь, какое издевательство: он был блестящим хирургом, а его искромсал какой-то нацистский мясник.

– Был, – эхом откликнулся Кристофер. – Хотел бы я, чтоб он и теперь проводил дни в какой-нибудь операционной, а не сидел бы здесь и не орал на нас. Но руки у него теперь так и будут дрожать, да?

– Надеюсь, со временем станет получше.

– Но может, и нет? И мы застрянем здесь навсегда?

– А что, это так плохо?

Он отвернулся. Когда он снова заговорил, его голос звучал тише.

– Том Мэйхью говорит, что лагерь был теплым местечком. Так что отец еще удачно отсиделся.

– Что?!

– Он говорит, пленных кормили, заботились о них, так что некоторые нарочно сдавались, чтоб выжить.

– Гадость какая! – закричала она. – Кристофер! Включи свое хваленое воображение. Вспомни, как выглядел отец, когда вернулся.

Она думала, что видела достаточно истощенных тел, но вид обнаженного мужа потряс ее – он весил всего семь стоунов[7].

– Твой отец прошел через ад!

– А как же письма, которые он нам писал? – пробормотал Кристофер.

«Письма» Джонатана были пятью жалкими открытками – все, что она получила от него за все эти годы. Он действительно писал о лагере так, словно это было «теплое местечко»: он нашел там замечательных друзей – таких замечательных, что избегал всяких контактов с ними с тех пор, как вернулся; стал лучше играть в шахматы благодаря нескольким блестящим игрокам, живущим в его бараке; учил греческий; в теплые дни заключенные играли в крикет битой, сделанной из выдранной половицы.

Кристофер нахмурился.

– Он что, врал, чтобы мы не волновались? Обращался с нами как с малыми детьми, которые не могут вынести правду?

«Может, мы и не можем ее вынести», – подумала она. А Кристоферу ответила:

– Не забывай: все, что он писал, попадало к цензорам.

– Но сейчас же его никто не цензурирует. А когда я его спросил, каково там было, он опять завел шарманку про своего ненаглядного Эньюрина Бивена[8] и его драгоценное государство всеобщего благоденствия и велел мне забыть про войну.

– Я вот понятия не имею, что делал мой отец во время Великой войны[9], – сказала она. – Я его однажды спросила, убивал ли он кого-нибудь, и он так на меня посмотрел, до сих пор страшно.

– А папу ты тоже боишься?

– Нет, конечно нет. Понимаешь, солдаты редко говорят о войне. Просто не могут.

Кристофер на мгновение задумался.

– А вот в папином «Ланцете» была статья, что говорить о своем опыте – это что-то вроде лечения.

Она вздохнула.

– Ну, людей непросто в этом убедить. Но, Кристофер, эти мальчики в школе! Кто-то еще думает, что в плену отсиживались? Потому что если они…

– Мам, это не важно.

– Нет, важно! Это просто возмутительно – говорить такое. Я понимаю, что Том на всех кидается, потому что его отца убили. Ну а Джек Ледбери? Он что, тоже?

Отец Джека не вернулся после Дюнкерка.

– Не беспокойся! Все нормально.

– Ты ведь сказал бы мне, если бы эти мальчики…

– Нечего говорить. Почему ты из всего делаешь трагедию?

Она не могла честно ответить ему на этот вопрос. Вместо этого она потянулась, чтобы его обнять. Но он увернулся и обнял собаку.