Джордж Айвенс надеялся, что если поспешит, то еще успеет на автобус в деревню. Он только что причастил Джима Томпсона, который был слишком слаб, чтобы дойти до церкви, и проговорил с ним весь вечер. Сейчас уже было совсем поздно, и Айвенс пустился было бегом по пустынной грунтовке. Но через несколько минут он уже не мог дышать, сердце выскакивало из груди в странном, дерганом ритме, и когда он завернул за угол и достиг основной дороги, автобус уже исчезал из виду.

Следующий будет только через два часа. Айвенс бросил неуверенный взгляд на небо, потемневшее от туч, и решил, что еще успеет засветло дойти напрямик, через поля – так будет быстрее, чем по дороге. И он пустился в путь по краю недавно распаханного поля.

Из-за недавнего дождя почва была скользкой, перевернутые комья земли влажно блестели. Подметки его ботинок оказались слишком тонкими для такой прогулки, он чувствовал, как влага проникает внутрь, на лбу выступил пот, как в лихорадке.

Его врачи сказали бы ему, что не следовало так долго разговаривать с Томпсоном в слишком жаркой, душной спальне, где валиком от сквозняка служила длинная смешная собака, сделанная из обрезков бархата. Но именно сидя у постели больного, он чувствовал себя настоящим служителем церкви. Это и есть его работа – быть рядом с людьми, выслушивать их горести и заботы, брать на себя их боль, как делал Христос. По крайней мере, так оно в теории, и сегодня он чувствовал, что претворяет эту теорию в жизнь.

– Пожалуйста, приходите еще, – сказала миссис Томпсон, протягивая ему банку сливового джема, которая сейчас билась о его ногу в кармане пальто. И он обещал, что скоро придет опять. «Но на автобус я все-таки опаздывать не буду», – сказал он себе. Вокруг стремительно темнело, идти становилось все труднее.

Пройдя по краю еще двух полей, он достиг границы соляных болот и продолжал идти мимо узких канавок, переполненных водой после недавних дождей. Потом он дошел до большой блестящей лужи, которую уже, кажется, проходил, только не справа, а слева.

В переулках Ист-Энда Айвенс легко нашел бы дорогу с завязанными глазами – во время затемнений он, собственно, и ходил по ним практически вслепую, – но на этих новых землях ориентироваться оказалось не так просто. Он не ожидал, что настолько легко собьется с пути. Айвенс всматривался в клочья тумана, висевшего над зарослями тростника, и понимал, что понятия не имеет, где он.

Наверное, надо обеспокоиться, думал он, но его охватил странный покой оттого, что он заблудился в этой открытой всем ветрам пустоте. И еще он радовался, что не торчит в промозглом доме миссис Тернер. Совсем не хотелось возвращаться туда и провести еще один вечер в одиночестве, которое ощущалось как безвременье. Здесь темнота мерцала такими серыми переливами, что казалось, будто ему специально показывают изнанку чуда – бесконечность творения Божьего, недоступного человеческому уму. Впервые с тех пор, как Айвенс уехал из Лондона, он перестал чувствовать себя так, будто его изгнали на край земли, к Северному морю, просто потому что он болен и ни на что не годен. Вода, земля и небо как будто переплавлялись друг в друга, в постоянном движении и преображении, словно нарочно укрепляя его в утешительном убеждении веры: все не то, чем кажется. Нам всегда, всегда дается надежда на перемену, исцеление, воскрешение.

Он подумал о той заупокойной проповеди, которую ему вскоре придется произносить на похоронах Джима Томпсона. «Научи нас так счислять дни наши, чтобы нам приобрести сердце мудрое», – бормотал он, пробираясь сквозь высокий, в человеческий рост, тростник к небольшой прогалине, от которой, кажется, не вело никакой тропинки. Подозревая, что окончательно сбился с пути и, возможно, пошел по оленьей тропе, он подошел к поваленной березе и решил присесть.

Некоторое время вокруг царила полная тишина. Из-за густых облаков показалась луна и осветила широкий размах крыльев цапли, неторопливо летевшей к реке. Потом внезапно взлетела пара лебедей, и он услыхал шаги, шлепавшие по лужам. Он ожидал увидеть какого-нибудь работника с фермы, идущего домой, но из тростника появилась леди Рэйн.

Сначала она его не заметила. Ее взгляд был устремлен на лебедей, белых, словно привидения в сумерках, и он испытал искушение остаться незамеченным. Но его выдал кашель.

Она, по всей видимости, была неприятно удивлена, найдя его здесь. Похоже, не только ему этим вечером хотелось побыть в одиночестве. Но не успел он отметить тень недовольства на ее лице, как она уже улыбалась, словно они столкнулись на пикнике.

– Мистер Айвенс! Как мило, что мы с вами здесь встретились.

Он смог только беспомощно махнуть рукой, заходясь в очередном приступе кашля.

– Вам нехорошо?

– Нет, спасибо, все в порядке, – сказал он, переводя дыхание и пытаясь подняться. – Я пытался пройти напрямую через поля. Но, кажется, пропустил тропинку, которая ведет к дороге.

– Да. Знака там давно уже нет, и легко можно заблудиться и начать кружить. Давайте я провожу вас.

– Нет-нет!

– Нехорошо заблудиться в такой вечер, вот-вот пойдет дождь.

И как будто по команде начало моросить. Он жалел, что она заметила его, что не прошла мимо. Ясно ведь, что и она бы предпочла его не встретить. Но, кажется, он ведет себя глупо и неблагодарно. В конце концов, он приехал в Суффолк поправить здоровье, а не бродить по полям в мокрой одежде, которая уже начала прилипать к телу.

– Не хочу, чтобы вы из-за меня делали крюк, – сказал Айвенс.

– Я всегда ищу предлог прогуляться, – засмеялась она с несколько избыточной веселостью.

– Но ведь дождь.

– Я люблю дождь. Правда. – Она подняла голову, чтобы капли упали ей на лицо, и он увидел нитку жемчуга на ее шее. – Как он размывает все очертания. А вы дали мне отличный повод побыть под дождем.

Ему показалось, что в глазах ее была мольба, но он тут же отбросил эту мысль. Ее рука взлетела к нитке жемчуга, и она сказала:

– Я вас очень быстро доведу до дома. Ближе всего идти прямо по болоту, я обещаю вам, мы не потеряемся. – Она наступила в лужу, и вода захлюпала вокруг ее ног. – И не утонем! Я отлично вижу в темноте. Мой муж как-то сказал, что ночное зрение развивается, если много гулять в темноте. А не только если есть морковку.

Он не очень понимал, зачем она сообщает ему эти факты, – кажется, она пытается сгладить неловкость, словно он застенчивый гость на званом обеде.

– Так что меня можно часто встретить в кромешной темноте – я так развиваю зрение, – продолжала она. – О боже, как мокро, идешь словно по губке. Как там ваша обувь?

– Все в порядке.

– В самом деле? Моя сестра отказывается приезжать к нам зимой из-за грязи. Она все время жалуется на грязь. Лондонцы не понимают, что хорошего в наших краях зимой. Они думают, здесь нет ничего, кроме грязи. И это меня вполне устраивает, потому что так все эти поля принадлежат мне одной. Во время войны, конечно, повсюду были солдаты и летчики. Но в этом году почти ни души.

Ему хотелось спросить: «Вам правда это нравится? Такое одиночество?» Интересно, когда она последний раз с кем-то говорила? Кажется, она не может остановиться. Пока они шагали по топям, она с легкостью перескакивала с приезжих лондонцев на то, как справляться с бобрами, как защитить рыбу и на каком пляже лучше всего ловится макрель. Наконец она сама себя прервала:

– Мы уже совсем близко! Видите вон те вязы? Деревья?

Небольшая рощица появилась в поле зрения, словно очертания острова в сером море.

– Здесь начинается тропка, ведущая к «Голове королевы».

– Благодарю вас, дальше я справлюсь сам.

– Нет, я пойду с вами.

Возражать было бесполезно – она продолжала вести его вперед, рассказывая о гусях, которые недавно улетели в Исландию, и где на болотах можно гнездиться кроншнепам, и в какой излучине реки собирается форель, и как она нашла сипуху и поначалу решила, что она мертвая, а потом оказалось, что это всего лишь обморок.

– Обморок? – спросил он, от изумления умудрившись вставить реплику в этот монолог.

– Это защитный механизм. Закрыться, прекратить выработку адреналина, чтобы перегруппироваться и, возможно, уцелеть. Так делают многие животные. Они прикидываются мертвыми или просто теряют сознание, когда жизнь становится слишком сложной. Это так мудро. Я думаю…

Наконец она замолчала, и ему захотелось дать ей понять, что с ним можно разговаривать не так, как сейчас, не читать ему лекции о сипухах в обмороке и перелетных гусях, а рассказать о том, почему она ходит по полям в такой час. Прячется от мужа и его жалящих насмешек?

В Лондоне он бы сумел до нее достучаться. Но он не привык к женщинам, которые носят шелковый шарф и жемчуга с резиновыми сапогами, которые, несмотря на поношенную одежду и растрепанные волосы, держатся так отстраненно, отгораживаясь потоками слов.

Дождь шел уже в полную силу, но она, казалось, не замечала его, и пока Айвенс подбирал слова, она снова заговорила:

– Простите, если я говорю что-то не то, но не потому ли вы приехали сюда, на это холодное побережье? Столько людей пережили невообразимые ужасы за эти шесть лет, и я подумала, что вы…

– Нуждаюсь в спасительном обмороке, как сипуха?

Ее лицо стало серьезным.

– Да, примерно так. Что вам нужно убежище. Люди веками искали его здесь – все эти монастыри, аббатства на побережье.

– Боюсь, все гораздо прозаичнее, – сказал он, подходя наконец к калитке миссис Тернер. – Епископ решил, что свежий воздух и свежие продукты – то, чего так не хватает в Лондоне, – улучшат мое здоровье.

И, словно в подтверждение этих слов, он снова закашлялся.

– Господи, что же я вас задерживаю! Вам надо скорей согреться.

– А вам надо зайти и вызвать свой автомобиль.

– Не стоит, я быстро дойду до дома. Но я беспокоюсь о вас.

– Со мной будет все в порядке, – сказал он, понимая, что надо как можно скорей снять с себя всю промокшую одежду, иначе завтра наступит расплата. – Но я тоже беспокоюсь – о вас.

– Обо мне? – Это прозвучало почти надменно.

– О том, что вы тоже вымокли под дождем, – солгал он.

– Ну, давайте оба перестанем беспокоиться.

– Но, леди Рэйн, давайте как-нибудь еще поговорим.

Он почувствовал ее колебание, как будто она думала, что после того чаепития в Оукборн-Холле он никогда больше не захочет нанести им визит.

– Может быть, я могла бы показать вам мой сад, – сказала она наконец.

– Буду рад! – Он снял мокрую перчатку, чтобы обменяться с ней рукопожатием. – Да вы замерзли!

– Я привыкла, – сказала она. И, помахав ему, скрылась в темноте.