Одновременно с западным Ренессансом на Среднем Востоке поднял голову демон, сродни духу средневековой инквизиции, и разжег пожар религиозных разногласий и войн. На нашей земле стало меньше караванов, приходилось довольствоваться малым и находить прибежище в духовной нищете и суфизме, другие факторы я упоминал ранее. По словам г-на Фардида, там, где кончается Запад, начинаемся мы. Запад встал, мы сели; Запад пробудился в индустриальном возрождении, мы заснули сном отроков в пещере[97]. Оставим в стороне тот факт, что в нашем собственном веке просвещения мы качаемся на интеллектуальных качелях, которые Запад привел в движение в начале XVIII христианского века, а также то, что наша Конституционная революция произошла в начале XX века, когда Европа начала переходить к социализму и государственному регулированию в экономике, политике и культуре.

Пролистайте путевые дневники любого европейца (многие из них были иезуитами), приезжавшего в наши земли на протяжении эпохи Сефевидов[98] под видом путешественника, торговца, посла или военного советника. Посмотрите, как терпеливо и сочувственно они наблюдали за утверждавшимися племенами, как грубо льстили Аббасу Сефевиду[99], несмотря на совершаемые им убийства, или Султан-Хусейну[100], несмотря на его никчемность. В эту эпоху мы впервые стали прислушиваться к крикам одобрения европейцев, собравшихся у ринга и наблюдавших за нами; по правде говоря, они вот уже триста лет являются настоящими воспитателями наших правителей. Триста лет эти поощрения, словно сказка, льются в ухо престарелого проводника, проспавшего нападение на караван.

Таковы источники потопа под названием гарбзадеги. К сожалению, мы всё еще слушаем одобрительные возгласы агентов иностранных правительств (издаваемых в их, разумеется, интересах). Из года в год они приезжают к нам под видом востоковедов, послов, советников; они научились лестью вызывать у нас комплекс, подобный мании величия, ведь мы так подвержены самолюбованию и со времен Хосрова Ануширвана[101] полюбили церемонии. Возник новый вид обмена: европейцы поняли наш характер, научились держать нас в подвешенном состоянии, например, давать в долг, а затем брать под контроль наши границы, таможню. Во времена Сефевидов им удалось разрушить находившуюся в руках правящего шаха монополию на шелк, создать конкурентный рынок, а затем, когда схема сработала, натравить афганских головорезов на нелепого сефевидского воина, постепенно превратившегося в пугало. После этого Надир-шах с упрямством осла нападает на Индию в то самое время, когда Ост-Индская компания (читай: западный империализм) разворачивает деятельность на юге Индии, а значит, необходимо создать для двора Мохаммед-шаха проблемы на севере[102], которые будут постоянно отвлекать его внимание. После того как с Надиром расправились, наступил черед Туркманчайского договора (1243/1828 год)[103], это был последний всхлип неосмотрительного государства, облачившегося в львиную шкуру. В довершение всех бед осада Бушера во время Гератской войны (1273/1857 год) вырвала последний клок из накладной бороды[104]. И вот уже труп былого богатыря выставлен на посмешище.

Пятьдесят – шестьдесят лет назад заявила о себе нефть, как будто бы оправдывающая наше существование. Однако в силу уже перечисленных обстоятельств, а также новых интриг политика, экономика и культура нашей страны оказались в руках частных компаний и поддерживающих их европейских государств. Духовенство было последней сопротивляющейся Западу крепостью, однако после Конституционной революции, с приходом машин, духовенство втянуло голову в панцирь и полностью закрылось от внешнего мира. Оно свило вокруг себя такой плотный кокон, что его не разорвать до дня Страшного суда. Отступало духовенство постепенно.

Знаком поражения исламской партии была казнь через повешение виднейшего представителя борьбы за шариатское правление во время конституционного движения[105]. Я согласен с д-ром Тондаром Кией: мученика шейха Нури[106] повесили не как оппонента конституционализма, ведь он поддерживал его на первом этапе, но как сторонника именно исламского права (и защитника шиитской солидарности)[107]. Вот почему они ждали фетвы из Неджефа[108], чтобы убить его – и это в то время, когда лидерами пораженных Западом интеллектуалов были христианин Мальком-хан[109] и кавказский социал-демократ Талибов[110]! После казни шейха Нури клеймо гарбзадеги было выжжено у нас на лбах. Тело этого великого человека на виселице стало знаменем, означавшим победу идеологии гарбзадеги в двухсотлетней борьбе.

Под этим флагом мы сами, наша еда и одежда, наши дома, манеры, литература и пресса и, что всего опаснее, наша культура стали чужими нам. Мы стремимся получать европейское образование и решать любую проблему по-европейски[111]. Если в начале эпохи конституционализма опасность лишь коснулась нас снаружи, то теперь она воздействует на нас изнутри. От крестьянина, который не желает возвращаться из города в деревню потому, что у местного парикмахера нет бриллиантина, или там нет кинотеатра, или не купить сэндвич… и до министра, который годами таскается по заграницам, словно у него аллергия на пыль родной страны.

Как это произошло? После Конституционной революции выросли уже два-три поколения; они стали профессорами, писателями, министрами, юристами, генеральными директорами и так далее. Из них разве что врачи имеют настоящую квалификацию, остальные либо внимательно изучали Ага Хана Кермани («Три письма Джалалу ад-Доуле»)[112], либо были заняты воспоминаниями о своей беспутной молодости, проведенной в Париже, Лондоне или Берлине. На них повлияли Мальком-хан и Талибов и другие пораженные Западом фанатики конституции первого поколения[113]. Все эти доморощенные Монтескье упали с одной и той же крыши. Они все инстинктивно почувствовали, что ни нашим старинным традициям, ни нашему обществу не устоять перед натиском западной техники. Они соглашались также в необходимости «принять западную цивилизацию без иранских корректив», но далее, в дополнение к этому неясному и сомнительному рецепту, каждый из них предлагал собственное лекарство[114]. Один хлопотал вокруг западных посольств; другой был убежден, что необходимо возродить древнейшие традиции, проведя «реформацию» на манер Мартина Лютера; третий призывал к исламскому единству – в то самое время, когда турки обрели страшную всемирную славу из-за геноцида армян и курдов.

В начале конституционной эпохи лидеры Ирана исходили из убеждения: «Ислам = правление в соответствии с исламским законом = вера в Бога». Неважно, были ли они адептами ислама или выступали против, но они считали его тотальностью, противостоящей натиску западной техники. Одни нападали на исламское духовенство, другие защищали его, так возникли две взаимоисключающие доктрины: «машруэ» (религиозность) и «машрутэ» (антирелигиозность). Оба подхода сегодня кажутся ошибочными, но как знать, живи мы в те времена, может быть, и мы выбрали бы один из этих путей… Критиковать задним числом легко. Эти господа ближе, чем мы, находились ко временам, когда великий Мирза Ширази мог фетвой перечеркнуть британскую табачную монополию – Régie[115], что свидетельствует о громадном влиянии духовенства и опасности, которую оно представляло. Но наши конституционалисты первого поколения не понимали, что техника в Европе захватила абсолютную власть и превратилась в Бога. Не понимали, что в Европе промышленность осуществляет диктат через банки и биржи и не терпит иного божества рядом с собой, смеется в лицо любой традиции и идеологии.

Итак, конституционализм, будучи авангардом машины, нападал на духовенство. Все духовные школы в Иране были закрыты на двадцать лет: им разрешили работать лишь в нескольких городах. Влияние духовенства на юридическую и нотариальную системы также резко ограничили, даже ношение религиозной одежды запретили. Духовенство на том этапе не нашло ничего лучшего, чем погрузиться в частности по вопросам намаза, ритуальной чистоты и скверны или сомнений по поводу двух или трех ракятов молитвы[116]. Когда муллы очнулись, то запретили радио и телевидение, но к тому моменту они так распространились, что даже Рустам[117] не смог бы им помешать. Духовенству следовало бы перенять оружие противников и противостоять пораженным Западом государственному и окологосударственному вещанию, создавав собственные вещательные центры в Куме и Мешхеде, как это сделал Ватикан. Если бы духовенство осознавало, какое сокровище представляет собой его доктрина «отсутствия необходимости подчиняться обладающим властью» – хранимое в душе народа живое семя восстания против любой диктатуры; если бы духовенство как следует разъясняло народу сущность современных «обладателей власти» (посредством газет, радио, телевидения, фильмов и т. д.), если бы оно умело общие принципы переводить в конкретные указания, а также опираться на участие в международных религиозных организациях, – тогда оно не увязло бы в обсуждении ритуальных мелочей, не оказалось бы на обочине реальной жизни[118]. Но достаточно об этом.

В заключение исторического обзора я расскажу о роли одной нефтяной компании в нашем обществе и политике на протяжении последних шестидесяти лет. В 1901 году шах Каджар предоставил англичанину Уильяму Ноксу Д’Арси нефтяную концессию, которую последний продал хорошо известной компании[119]. В 1906 году началась конституционная смута. Отданный в концессию регион находится на юго-западных склонах Бахтиярских гор. Остатки первой буровой установки еще сохранились на равнине Масджед Солейман. Однако на западных склонах Бахтиярских гор зимовали бахтиярские племена, их пришлось изгнать оттуда, чтобы бурильщики могли спокойно работать. Эти действия вызвали ответ бахтиярских вождей и привели к штурму Тегерана – в нем участвовали также боевики-моджахеды из Тебриза и Решта[120]. И если наш конституционализм половинчат, то лишь потому, что ханы поднялись на защиту движения, отрицавшего сам принцип феодализма – основу их существования. Да, именно так. Мы не могли выпутаться из дебатов о конституционализме и тирании до Первой мировой войны. Но компания начала добывать нефть, а Британское адмиралтейство, официальный держатель концессии на юге, получило гарантию ее поставок. Как видите, я не пишу историю. Я лишь наскоро устанавливаю узловые моменты. А подробности вы найдете в трудах историков.

Примерно в 1300/1920 году, когда Первая мировая война закончилась и горнило ее остывало, а хозяева компании были среди победителей, потребление нефти за границей неизбежно сократилось и появилась необходимость в рынках внутри Ирана. А значит, чтобы нефтеналивные цистерны легко достигали даже отдаленных мест, подобных Кучану, Хою и Макрану, должна была возникнуть сильная централизованная власть, способная обезопасить дороги и убрать внутренние кордоны. Требовалось построить бензоколонку чуть ли не в каждой деревне. А главное, теперь концессионером было Британское адмиралтейство, и оно не желало внутренних смут, своеволия ханов, законодателей, журналистов и предпочитало иметь дело с одним человеком. Это привело к перевороту 21 февраля 1921 года и установлению военной диктатуры, усмирению курдов, устранению шейха Хазала[121] (действуй он разумно, он сейчас мог бы быть хузестанской копией шейха Бахрейна) и разгрому восстания Смитко[122].

К 1311/1932 году истекло более половины первоначального срока концессии Д’Арси. Чтобы продлить концессию, Британское адмиралтейство, иными словами – правительство Великобритании, действовало через центральную власть (через человека, который говорил от лица государства, законодательства, правительства, армии, службы безопасности). Следовало ковать железо, пока горячо. В дело вновь вводят г-на Тагизаде[123]. Марионеточный меджлис устраивает цирк – концессию Д’Арси сначала отменяют, потом продлевают, причем с таким шумом и помпой, что даже ветераны политики не увидели подвоха. Или увидели, но промолчали. Ни один из них не протестовал, хотя бы ради того, чтобы смыть с себя позор перед историей. Некоторые детали стали известны позже, когда афера стала прошлым, но в стране всё смешалось после событий шахривара 1320 / августа 1941 года[124]. Такое некрасивое поведение следовало, конечно, замаскировать играми в духе времени. Например, безжалостным принуждением народа к ношению единообразной одежды, срыванием с мужских голов шапок кочевников, а с женщин – чадры. Эти меры преподносили как достижения прогресса, а вдобавок – шла стройка железной дороги через всю страну, причем не на доходы от нефти, а за счет налогов на сахар. В итоге главной функцией дороги оказалась доставка помощи на Сталинградский фронт во время Второй мировой войны.

В 1320/1941 году Европа снова воюет; для союзников возникла угроза со стороны Рашида Али аль-Гайлани[125], заигрывание тогдашнего иранского правительства с Германией стало показателем не зрелости, а дряхлости. В хлеву все коровы ведут себя по-разному, но пахнут одинаково. Однако шутки прочь, чем это закончилось, известно. В два дня рухнуло всё: власть и величие, армия, Второе бюро[126] и полиция. Если Наполеон, побывав властителем Франции, согласился на остров Святой Елены, то ясно, что властитель Ирана не будет возражать против острова Маврикий.

Затем в дело вступили Соединенные Штаты, после Второй мировой войны восстановившиеся гораздо быстрее, чем после Первой. Америке нужно было заправлять свои военные корабли в Персидском заливе. Стали бы вы на ее месте расплачиваться долларами из своего кармана за топливо для флота, чтобы бороться с фашизмом, иными словами – спасать русских и англичан? Причем платить требовалось англичанам. Ответ понятен. Так Америка начала вмешиваться в нефтяную проблему, сперва на юге Ирана. Затем возник вопрос «Республики Южный Азербайджан»[127], и только политический вес США вынудил ООН начать действовать, а Советский Союз – вывести войска из Северного Ирана. Неизбежно последовали смута и требования свободы. Разгорелась дискуссия вокруг нефтяной концессии на севере. Перед Англией возник страшный призрак Америки, претендующий на ее монопольные права. Англичане сопротивлялись. Свобода закончилась к 1329/1951 году: нефть национализировали, Америка объявила Британии «шах», затем убрала с доски одну фигуру за другой. Некоторые фигуры отправились в ящик забвения, другим был объявлен «мат». Американский капитализм в итоге захватил те же 40 процентов акций консорциума, которые принадлежали Британскому адмиралтейству. Такова подоплека народного восстания 28 мордада 1332 / 19 августа 1953 года[128].

Вышеописанное называют у нас «следованием в фарватере» в политике и экономике. Находиться в фарватере западных государств и нефтяных компаний – это и есть ярчайшее проявление гарбзадеги в наши дни. Именно так западная промышленность грабит нас, управляет нами, решает нашу судьбу. Как только вы отдали экономический и политический контроль над вашей страной иностранным корпорациям, они обретают власть решать, что вам продать или, по крайней мере, чего вам не продавать. Естественно, свои товары они стремятся продавать вам постоянно, а лучше всего – чтобы вы испытывали стойкую потребность в них. И пусть Бог хранит нефтяные поля! Западные корпорации забирают нефть и обещают взамен всё что угодно: от птичьего молока до человеческих душ. Даже пшеницу нам продают. Навязанная торговля распространяется на культуру, словесность, мысль. Полистайте наши немногие так называемые серьезные литературные издания. Какие новости о нашей части света вы в них найдете? О Востоке в широком смысле слова? Об Индии, Японии, Китае? Вы прочтете о Нобелевской премии, о новом Папе Римском, о Франсуазе Саган, о Каннском кинофестивале, о последней бродвейской постановке, о новом голливудском фильме. С глянцевыми журналами тем более очевидно. Если это не гарбзадеги, то что это?