Последние три века мир Запада загустевал в котле промышленной революции, феодализм сменился урбанизацией, а мы в нашей части Востока прятались в коконе правительства «народного единства» на основе шиизма и с каждым днем всё больше замыкались в себе. Если мы поднимали восстания, то в одежде батинитов, нуктавитов, хуруфитов, бахаитов[71]. На каждую школу и лабораторию, открытую на Западе, мы отвечали новой сектой и более глубоким погружением в Семь Внутренних Смыслов и в Высшее Имя[72]. За эти три столетия Запад вырос в индустриального колосса, нуждающегося в мировых рынках для получения дешевого сырья и сбыта своей продукции. Мы те же два-три столетия проспали за частоколом, которым отгородились от турок. Запад меж тем не только пожрал турок, но и каждую их кость превратил в палицу для усмирения народов Ирака, Египта, Сирии и Ливана; и явился по нашу душу.

Корни гарбзадеги я вижу в сильном воздействии западной индустрии, с одной стороны, и в бессилии национальных правительств, державшихся у власти благодаря избиению суннитов, – с другой. Когда наше духовенство стало агентом властей и пособником угнетения, когда Мир Дамад и Маджлиси[73] стали прислуживать при дворе Сефевидов и молчаливо поддерживать их политику в обмен на позволение пропагандировать шиизм, тогда общеисламский караван превратился в хранителей гробниц, нищих, подбирающих крохи на поминках по мученикам. В тот самый день, когда мы променяли возможность мученичества на почитание мучеников, мы сделались кладбищенскими сторожами. Я писал об этой проблеме в романе «Буква „нун“ и калам»[74].

У рассматриваемого явления два полюса, или две стороны, я затрону обе, хотя и не пишу эссе по философии истории. Я не буду останавливаться подробно на истоках промышленной революции: на Западе о ней сказано очень много. Мы сами, в лихорадке гарбзадеги, годами трубим эти глупости в школах, по радио и в прессе. Ренессанс, изобретение компаса, открытие Америки и плавание вокруг мыса Доброй Надежды, создание парового двигателя, покорение Индии, открытие электричества и так далее. Эти темы проходят в пятом классе на уроках географии.

Когда Запад – мир средневекового христианства – был почти окружен исламом, то есть когда исламские государства с двух или трех сторон (с востока, юга и юго-запада) угрожали ему полным уничтожением и вынудили Запад уйти в глухую оборону в нескольких северных средиземноморских королевствах, тогда Европа была грубо разбужена и начала действовать с отчаянием загнанной в угол кошки. Это случилось в VI (XII христианском) веке – исламский мир простирался тогда от Университета Кордовы до медресе в Балхе и Бухаре[75]. Иерусалим и его окрестности, все восточные, западные и южные берега Средиземноморья находились в руках мусульман. Даже Сицилия была мусульманской базой. Тогда мирные христиане, браня исламский джихад, превратились в крестоносцев и отправились в долгие походы, из которых принесли в Европу дух исламской науки. Через пять-шесть веков эти заимствования превратили христианский Запад в центр науки и капитала, а через семь-восемь веков – в центр промышленности и технологии. Таким образом, христианский Запад, столкнувшись с опасностью поражения и гибели от рук ислама, пробудился, занял оборону и нанес спасительный контрудар. Не пора ли теперь и нам, почувствовав угрозу уничтожения, подняться, занять оборону и оказать сопротивление Западу?

Но мы апатичны и погружены в сон, поэтому я должен сделать несколько замечаний о том, что вам, возможно, мало известно. Обратимся к истории цивилизаций, чтобы увидеть общую картину.

До открытия морских маршрутов главный, если не единственный торговый путь – Шелковый путь, по нему на Запад доставляли пряности, бумаги и другие товары – с дальнего Востока на дальний Запад, из Китая и Индии к берегам Средиземноморья, проходил через Иранское нагорье. Наши ключевые города возникали вдоль маршрутов этих караванов, несущих богатства с двух концов света. Тень от их стен и башен давала приют караванщикам. Отсюда круги активности расходились по городам и селам. Дорога шла через Кандагар, Герат, Тус, Нишапур и «Сто ворот»[76], Рей, Казвин, Тебриз, Хой и Эрзерум и заканчивалась в Трабзоне или в Диярбакыре и Триполи (Северный шелковый путь). Другой маршрут соединял морем реку Инд с Ормузским проливом и островом Кешм, сушей вел на Керман, Йезд, Исфахан, Саве, Хамадан, Керманшах, Мосул к восточным портам Средиземноморья. Упомянем еще прибрежную равнину Мазендерана и равнину Хузестана. Остатки древнейших цивилизаций Иранского нагорья сохранились в этих городах или похоронены в окрестных холмах.

Однако, когда открылись морские пути и моряки нашли в себе смелость бороздить моря и океаны вдали от безопасных берегов, Запад покорил новый континент, Америку (которая сама по себе была мостом к дальнему Востоку), и торговля покинула наши земли. Города опустели, а наша цивилизация превратилась в пустую сброшенную змеиную кожу, оболочку от караван-сараев, городов, обычаев и культуры, веры и убеждений, экономических устоев. Тогда мы узнали нищету в прямом смысле слова. Мы оказались потеряны для мира живых и стали кладбищем сладких воспоминаний о нагруженных товарами караванах[77]. Когда богатство отвернулось от наших городов и прямиком по морю начало переносить Китай и Индию в Европу, о нас забыли, и мы укрылись в коконе суфизма в сефевидском изводе и правительства национального единства, опирающегося на шиизм. Мир отвернулся от нас, и мы отвернулись от мира. Мы объявили Запад нечистым. Когда две стороны света соединили пути, делающие ненужным гостеприимство наших караван-сараев, мы стали всего лишь нейтральной областью рядом с Индией, от которой требовалось жить спокойно и не совершать глупостей, не создавать проблем для Ост-Индской компании. Так продолжалось до тех пор, пока в Хузестане не забил мощный нефтяной фонтан, благодаря чему мы снова оказались в центре внимания и стали предметом раздора между Западом и Востоком, Британией и Америкой. Кстати, в печати я не встречал анализа указанной причины прогресса Запада и отсталости Среднего Востока за последние три столетия, а она заслуживает исследования.

Второе важное обстоятельство: князья республик и представители авангарда торгующих христиан (или христианских торговцев) не были первыми, кто заключил договоры с языческими кочевыми племенами на нашем северо-востоке: последние были нужны и крестоносцам для дополнительного давления на мусульман. Багдадские халифы с их помощью подавляли восстания в Хорасане и Ираке. Их интриги дотягивались до гор Каракорума; они в разные времена предоставляли племенным бандам – гузов, сельджуков, монголов – право на проход, использование пастбищ и поселение в восточной части исламского мира[78]. К концу эпохи Саманидов[79] все начальники Хорасана, Балха и Ирака были племенными вождями: Атабеки, Арсланы, Сабук-текины. Поиск союзников для возможной войны с исламом начался задолго до того, как поднялись башни и стены генуэзских и венецианских торговых домов[80]. Вот что написал об этом один европеец:

Христианство у тюрок имело большое историческое значение. Мы знаем, что Согдиана[81], где западные тюрки селились с 565 года, была одним из величайших центров Несторианской церкви. Именно отсюда, а также из Балха, несторианские миссионеры отправлялись крестить Азию. Судя по всему, к тысячному году они сумели привести ко Христу арьергард тюркских племен в Центральной Азии. Эти племена включали онгутов Внутренней Монголии, кереитов Центральной Монголии, найманов Западной Монголии. Если не считать уйгуров, которые еще раньше подверглись христианскому влиянию в пустыне Гоби, следует учитывать несторианскую веру всех этих западных тюрок, составлявших важную часть войска Чингисхана; только тогда возникнет правильное представление о полухристианском характере империи Чингисхана. (Grousset R. La face de l’Asie. Paris, 1962. P. 55.)

Наверное, неслучайно исламский мир подвергся нападению с двух сторон в VII–VIII веках хиджры (XIII–XIV веках христианской эры). На мусульман одновременно напали с востока монголы-«полухристиане», а с запада – крестоносцы-христиане. В это время на сцене появился Марко Поло со своими спутниками:

Европейцы XIV–XV христианских веков – те, кто сражался с турками-османами, – освоили западное побережье Африки, обогнули мыс Доброй Надежды и воевали с мусульманами в Индийском океане (исходя из ошибочного предположения, что там, за океаном, они найдут своего давнего союзника в борьбе с мусульманами, то есть предводителя монголов[82]), – продолжили дело первых крестоносцев поколений[83].

Третье обстоятельство заключалось в том, что крестоносцы, отправившиеся покорять исламский мир, происходили из всех европейских стран, от Швеции до Италии. Они подчинялись единому приказу Папы. Коней, пайки, фураж и деньги им предоставляли торговые дома Генуи и Венеции. Но кто противостоял им со стороны ислама? Не все мусульманские страны как единое целое, а лишь мамлюки Египта – назначенцы исчезающего халифата. Я не думаю, что даже Саади добровольно участвовал в джихаде, когда был захвачен в плен крестоносцами и отправился рыть траншеи[84]. Никто в этой части исламского мира не спешил осознать опасность положения и оставить детскую борьбу за власть в своем племени. Как отказаться от бесконечного философского поединка на тему: вечен ли Коран или ниспослан для определенной цели? Я не говорю о том, что монгольское нашествие разрушило исламский мир, не оставив места для ищущего славы.

Именно в эту эпоху Марко Поло – якобы купец, а на самом деле эмиссар Папы – проехал через разгромленные исламские края, вопрошая: «Где же теперь все эти цари?» Он выразил благодарность Великому Хану за тщательную расчистку путей для венецианской торговли. Итогом путешествия итальянца стало открытие маршрута для транспортировки шелка и пряностей, которым обязаны своим богатством венецианские Ромео и Джульетты: «В результате усилий монгольских ильханов и венецианских купцов были проложены два грандиозных маршрута. Один – „Великий армянский путь“ (Тебриз – Хой – Малазгирт – Эрзерум – Трабзон), второй – „Малый армянский путь“ (Тебриз – Эрзерум – Сивас – Искендерун)»[85]. Однако завоевание турками Константинополя и падение Византии в 857/1453 году отрезали эти только что проложенные пути, и христианская Европа, привыкшая к богатствам Востока, отправилась на поиски новых. Поиски привели к открытию Америки и преодолению южной оконечности Африки. Бартоломеу Диаш обогнул мыс Доброй Надежды (893/1488) всего через тридцать пять лет после падения Константинополя и за четырнадцать лет до основания Сефевидского государства. Через пять лет Васко да Гама не только обогнул Африку, но и достиг индийского порта Каликут. Еще через семь лет Альфонсо де Альбукерке установил контроль над входом в Персидский залив. Пушками он подавил сопротивление властителей Ормуза, что стало прологом к закреплению португальцев на Гоа (Индия). Так был вбит первый гвоздь империализма в нашем регионе; он будет извлечен на наших глазах лишь пятьсот лет спустя[86].

Перечисленные исторические факты важны сами по себе. Но, помимо вышеизложенного, Запад искал и другие сценарии, упомянем их в качестве последнего фактора. Даже если контакты христиан с жителями дальних пустынь и не были главной причиной монгольских вторжений, то, по крайней мере, мы точно знаем, что Тимура поощряли участники крестовых походов, жаждавшие богатств восточных базаров. Европейцы хорошо заметают следы, поэтому я не стану опираться на их тексты. Процитирую книгу, написанную мусульманином, в ней хорошо виден механизм обмана простаков.

Ибн Халдун[87], который встретил Тимура в конце жизни, писал:

Ранее в Магрибе я не раз слышал предсказания о его появлении. Астрологи, обсуждавшие схождение двух высших планет, ожидали десятого схождения в тригоне, в 766 году. В Фесе в 761 году я встретил в мечети Аль-Карауин проповедника из Константинополя, Абу Али Бадиса, сведущего в этом вопросе. Я спросил его о значении ожидаемого схождения. Он ответил: «Оно свидетельствует о могущественном властелине, который появится в северо-восточном регионе среди людей пустыни, жителей шатров. Они победят царей и станут хозяевами большей части обитаемого мира»… Кроме того, Ибн Зарзар, еврейский врач и астролог при короле франков Ибн Альфонсо, писал мне о том же самом[88].

Обратите внимание на тех, кто передает эту новость: проповедник из Константинополя, только что покоренного турками[89], и еврейский врач при дворе европейского короля! Несомненно, этот исторический факт означает, что монголы, как считалось, сделали недостаточно, чтобы сломить ислам. На Западе мечтали о появлении очередного кровавого шута, который, наконец, положит на лопатки наших богатырей! Ни одна искра монгольского пожара, резни Тимура не достигла христианского мира. То, что Россию слегка проучили, стало ей наказанием за «православие», т. е. за то, что она не склонила голову перед троном Римского Папы. А всего через пятьдесят лет после завоевания мусульманами Константинополя в Ардебиле, непосредственно в тылу османов, было основано государство Сефевидов[90], откуда удобно было всадить османам кинжал в спину. Почти полмиллиона мусульман было уничтожено в Чалдыране[91].

Я не защищаю турок-османов. Я хочу сказать, что наше малокровие, то плачевное состояние, в котором находится Средний Восток сегодня, – результат этих подлых и трусливых местных кровопусканий. Интересно, на каком основании наши почтенные историки защищают подобные сектантские действия? Возможно, если бы османы одержали верх или если бы Сефевиды не пошли за своим сектантским барабанщиком[92] под знамена шиизма, мы бы теперь были всего лишь провинцией Османского халифата. Но разве иранцы сегодня не являются бесправной провинцией Запада? И разве мы не были по всем признакам такой же провинцией Багдадского халифата в первые шесть-семь исламских столетий? Будучи, казалось бы, лишь частью исламского целого, какую целостность мы придавали исламскому миру! Разве не мы, в самые мрачные дни Омейядского всевластья, опираясь на нашу национальную идентичность, на те иранские элементы, которые мы передали исламу, подняли черное знамя Аббасидов в Хорасане и победно водрузили его в Багдаде[93]? Таким образом мы наложили заметный отпечаток нашей цивилизации на ислам – до той степени, что сегодня начинающие востоковеды не могут определить неиранские элементы в исламской цивилизации.

Нам следует проявить широту видения и терпимость, подняться над сеющей раздор, поджигательской и кровавой политикой, понять, насколько для нас, жителей Среднего Востока, всегда была губительна эта подлая бесконечная вражда, которую тайно поощряло духовенство и которую радостно приветствовали послы западных христианских стран, поднаторевшие на разжигании шиито-суннитских конфликтов. Эти конфликты – настоящая катастрофа для всего Востока и для той ее части, которую Запад называет Ближним Востоком. Следует помнить о хроническом малокровии, унаследованном нами от той эпохи. Показательно, с каким самомнением и пренебрежением пишет о нас европейский автор Рене Груссе:

Иран обеспечил себе место в ряду великих государств мира следующим образом. Главная его ставка – на связи двора в Исфахане с монгольскими Великими Ханами, с одной стороны, и с западными державами – с другой. Эти связи с Западом особенно важны в свете мировой истории, так как благодаря им Иран, в отличие от Османской империи, оказался естественным союзником христианского мира. В соответствии с этой его ролью, ко двору в Исфахан прибыли великие европейские государственные деятели XVII века: сначала братья Ширли, непревзойденные английские искатели приключений, ставшие личными друзьями шаха Аббаса, затем Тавернье и Шарден. (Grousset. La face de l’Asie. P. 116–117.)

Ибн Халдун («На иностранцев никогда не жалуюсь, и т. д.») написал о Тимуре так: «Некоторые приписывают ему мистический дух, считают его рафидитом[94], отмечая, что он отдает предпочтение „членам Дома Али“»[95]. Этот ропот раздавался задолго до Сефевидов. И что же сделал называемый рафидитом Тимур? Он в очередной раз разорил исламский мир, не оставив следа ни от лозы, ни от виноградаря. В 657/1258 году монгол Хулагу, опасаясь, что на землю рухнут небеса и что разгневается Господь, приказал завернуть халифа Аббасидов в войлок и забить его до смерти. А следующий громила, Тимур, посадил правителя Турции Баязида Йылдырыма («Молниеносного») в железную клетку, словно тигра, на потеху христианским зрителям[96]. Именно после этих событий, в VIII (XIV христианском) веке мир мелких царьков впал в такое убожество и варварство, что Сефевиды без кровопролития привели подданных к присяге.

Я изложил эти факты не погоревать или поспорить о происхождении героев тех времен. Я хочу понять, как червь заразил дерево. В разгар монгольского вторжения, всего за год до убийства халифа, Саади написал:

Или возьмите Ибн Халдуна. Судья, министр и секретарь, он имел свободный доступ к правителям всего западного исламского мира и написал замечательную работу по философии истории… Но как он был покорен судьбе! Он пребывал в таком отчаянии и такой усталости от бесконечной борьбы исламских правителей Андалусии, что готов был приветствовать любое придуманное предсказание и любого негодяя, который пообещал бы объединить мир – даже ценой его разрушения.