Таковы мы сегодня: уподобляемся чужому народу[129] с незнакомой традицией, с культурой, не укорененной в нашей земле и не имеющей возможности расцвести. Так обстоит дело в повседневной жизни, в политике и культуре: всё мертворожденное. Кстати, кто эти «мы»? Девятнадцать-двадцать миллионов человек, три четверти которых живут в селе или в первобытных шатрах и лачугах, не имеют представления о новых ценностях, обречены на отношения «феодал – крепостной», не знакомы с машиной. У них примитивные орудия труда, пища, топливо, одежда и жилье: соха, ржаной хлеб, коровий навоз, мешковина, хижина. Единственное, что проникло с Запада, – это система призыва на военную службу, да еще транзисторный радиоприемник. Воздействие и того, и другого разрушительнее динамита.

Первым шагом к модернизации должна быть замена корси на керосиновую печку. Но в наших сельских краях не пользуются даже углем, что говорить о керосине. Хотя наша страна богата нефтью и мы поощряем ее использование, но ежегодное потребление нефти и бензина на душу населения в Иране не превышает 250 литров – не помогает и та четырехколесная железная рухлядь, которая разъезжает по улицам наших городов, жжет бензин и создает аварии[130]. На таком количестве топлива не сварить даже простейшей похлебки. Логика гарбзадеги требует, чтобы мы заставляли крестьян работать на тракторах и других сельхозмашинах, которые мы можем и даже вынуждены приобретать на нефтяные доходы. Эти тракторы превращают в хаос наследственные владения и границы. Посмотрите, какие побоища возникают, когда слепой плуг XX века заходит на три пяди участка соседа. Пока я писал этот текст, то собрал целый архив подобных историй: в ход идут лопаты, ими проламывают головы и т. д. И в этих условиях додумались объявить новейшим прогрессивным шагом раздробление поместий и расширение класса мелких земельных собственников. То есть любой кусок пахотной земли превращают в хитросплетение частных владений, в котором трактор запутывается и становится бесполезным. Посмотрите на результат: сельскохозяйственные угодья нашей страны стали кладбищем ржавых тракторов! Нет ни ремонтных станций поблизости, ни открытого горизонта и обширных земель для использования техники, нет шоссе, чтобы доставить ее в город для ремонта. При этом народ в деревнях минимум три месяца в год жалуется на отсутствие работы! И холода, и сходящие с гор селевые потоки, и засуха, и саранча. Кто решит эти проблемы?

Если в развитых странах лишь 9-15 процентов населения заняты производством продуктов питания, то мы отрядили на работу по наполнению наших желудков целых 60 процентов, и при этом ежегодно закупаем зерно в Америке, а сахар – на Формозе[131]. А ведь мы считаемся аграрной страной! Что же делают наши гордые сельские жители те девять месяцев в году, которые они посвящают работе? Косят траву, сушат навоз, поят крупный и мелкий рогатый скот и проводят намазы на ниспослание дождя. «Опять не сработало! А по радио говорят, что в городах деньги гребут лопатой. Причем по средам. Так вперед – в город!» И бросают землю, и бегут толпами в города, куда раньше из сел отправляли только молодежь – в солдаты, денщики, разнорабочие. В города, где остальные 25 процентов нашего населения укрылись от бед современности под глиняными крышами и за толстыми стенами; города эти – в основном, увеличенные деревни или, как описал их мой друг Хосейн Малик, узелки на путях сообщения. Зато в каждом городе есть ярмарка западных промышленных изделий. В Йезде вы увидите целое скопище английских велосипедов Raleigh, произведенных за пятьдесят лет, в городе Торбете-Хейдерие – продукцию завода Mitsubishi за месяц, в Тегеране – коллекцию Ford, Chevrolet и Fiat за десятилетия. При этом в Кермане не достать масла, а в Тебризе едят австралийские консервы. Я видел всё это собственными глазами. Да, из таких сел мы бежим в такие города, чтобы работать мойщиками машин, продавать лотерейные билеты, в лучшем случае – трудиться на стройке, где можно заработать от семи до десяти туманов в день, что составляет часовую ставку за такую работу в промышленно развитых странах.

Урбанизация будет продолжаться в любом случае, но бывало ли в истории, чтобы города выживали без окружающих их сел? Скоро вместо городов и сел у нас будут одни свалки, которые в Америке называют junkyard[132], – кладбища железа размером с Тегеран! А ведь автомобиль нельзя навьючить на мула, как это делали с горными пушками во время племенных войн и для охраны кочевий. Если вы приобрели Peugeot, вы обязаны устроить для автомобиля ночлег, в противном случае радиатор лопнет от мороза, и как вы тогда будете выплачивать взносы? Многие таксисты ночуют в гостиницах стоимостью два тумана за койку, а гараж для машины им обходится по одному туману в ночь: этого требует наш климат.

Сама логика использования машин приводит к урбанизации, неизбежной в случае, если крестьянство отрывается от земли. Переезд в город означает расставание с находящимися в наследственном владении участками, побег из села, контролируемого феодалом, или из постоянно кочующего племени. Вот первое противоречие гарбзадеги: мы выкорчевываем людей из сел, чтобы принять навязанную машинами урбанизацию, и отправляем их в города, где для них нет ни работы, ни жилья, а в это время машина приходит в село. Одна машина заменяет десять человек и одного вола, но для ее обслуживания даже в деревне нужен квалифицированный персонал, а где его взять? Эта путаница удручает.

Гарбзадеги вызывает и другие противоречия. Первое, о чем заботится человек, переехавший в город, – это желудок, второе – то, что ниже желудка. Для удовлетворения потребностей второго типа он начинает беспокоиться о внешности[133]. В деревне эти блага отсутствуют. Таким образом, базовые потребности новоиспеченной буржуазии обеспечивает в первую очередь пищевая промышленность (кондитерские и мучные изделия, растительное масло, соки, пастеризованное молоко), а также строительная промышленность (цемент, бетонные блоки, кафель и т. д.), затем швейная промышленность (текстиль, синтетика, продукция фирмы General Mode и т. д.). Веками мы хронически недоедали, а для полуголодного оказаться в городе – уже большой прогресс. Крестьянин, выросший в деревне на лепешках и дуге[134], попав в город, первым делом наедается сэндвичами, затем находит парикмахера и портного, затем – чистильщика обуви, затем – публичный дом. Политические партии и объединения запрещены (о так называемых культурных клубах я умолчу), мечеть и михраб давно забыты или вспоминаются только в Мухаррам[135] и Рамадан, поэтому духовные нужды удовлетворяют кинотеатры[136]. В придачу – телевизор и журналы, которые ежедневно вдохновляют тысячи наших гордых соотечественников подражать внешности и жестам кинозвезд! Откуда же берется питание для всех этих людей? Неужели из сел – обезлюдевших, где позабивали скот, где засорены арыки, а двигатель водяного насоса вышел из строя ввиду отсутствия гайки номер пять? Брошенный тракторный плуг ржавеет, запчасти заказаны у заграничной компании, которая доставит их с задержкой на год. Можно ли прокормить целый город подаренным Америкой сухим молоком или австралийским зерном?

Второе значительное противоречие: урбанизация требует безопасности как в городе, так и в сельской местности. Большинство сел и многие города с убывающим населением находятся на путях племенных миграций. Племена пасут скот, который вытаптывает поля и разрушает берега ручьев и рек, бросают мертвых собак в арыки, воруют кур и творят беззаконие. Следовательно, в малых городах, не говоря уже о селах, небезопасно. В этих местах люди не доверяют друг другу, скрытничают и обманывают, прячутся за высокими глинобитными или бетонными стенами. Было время, когда высокие стены вокруг городов избавляли от необходимости возводить стену вокруг каждого дома. Сегодня городские стены и ворота снесены, вместо них проложены широкие улицы, подходящие для бульдозеров, тракторов и грузовиков, так что теперь стеной по необходимости окружен каждый дом. Как высоки эти стены! Наш край стал страной высоких стен и безлюдных пустынь наподобие Деште-Лут. В деревнях стены сделаны из глины, в городах – из кирпичей или бетона. И это характерно не только для внешнего облика: в душе у каждого поднялась стена до небес. Каждый ищет убежище в подозрительности, недоверии и своеволии.

Горожанин (он же – бывший сельчанин), скорее всего, бежал в город от феодала, от нападений кочующих племен или из своего племени, он ищет безопасности. Но этого человека поджидает сюрприз: лет через десять глава племени – хан – окажется в правительстве и сумеет основать мини-династию (как было сказано ранее, в Иране исторически правят кочевые племена). А следовательно, город, в котором можно было укрыться, или село, в котором только что проложили новые ирригационные каналы, окажется в числе феодальных данников нового хана. Замкнутый круг. Последний кадастровый учет ханских владений был проведен у нас в Конституционную эпоху, с тех пор отношения еще более запутались, а кочующие племена вносят дополнительный хаос. В итоге только Всевышний знает, как долго будут сказываться последствия: незащищенность, бродяжничество, подозрительность и неверие в будущее. И всё это в эпоху, когда машина не только стала главным феодалом, сидящим на троне Великого Хана, но и требует безопасности, открытых границ и дверей, наивности (лучше сказать: внушаемости), законопослушности и доверия людей друг к другу, уверенности в завтрашнем дне.

Третье противоречие заключается в том, что, когда в городе или селе утверждается машина (будь то механизированная мельница или текстильное предприятие), она лишает занятости работников местных промыслов. Останавливается деревенская мельница, становится ненужной прялка. Прекращается производство ворсовых ковров, паласов, валяние войлока. И мы начинаем недоумевать: мы имели пусть вялый, но всё же рыночный оборот всей этой продукции, а также ковров, расписной плитки, гиве[137], каламкаров[138], килимов[139], что же теперь случилось? Почему остановился экспорт всех этих изделий? Пока мы наслаждались медовым месяцем с машиной, мы не заметили, как она пришла в наши села и сколько бед принесла! На территории от Кайена до Гонабада все ветряные мельницы прекратили работу, словно замерли расколдованные дивы из сказки или заснули на посту стражники, – я видел это собственными глазами. В Дизфуле, городе, знаменитом старинной кирпичной архитектурой, я насчитал почти сотню остановленных мельниц. Машина пришла и сделала ненужными все атрибуты пасторальной сельской экономики, то есть все местные ремесленные производства.

Есть у этого и положительная сторона: деревенские дети, выделывающие ковры, которыми богачи украшают свои дома, не будут портить себе руки, глаза и легкие. Главным позитивным фактором прихода машины является не то, что она разрушает отношения феодала и крепостного или отношения внутри кочевых племен, но то, что она убивает местные промыслы как таковые. (Их, конечно, можно было бы сохранить, будь на то программа поддержки, подразумевающая вложение достаточного объема средств, чтобы повысить ценность этой продукции. Появились бы новые покупатели, можно было бы расширить продажу матерчатой обуви и т. д. – так увеличился бы и доход ремесленников.)

Четвертое противоречие заключается в том, что примитивные орудия труда и утварь – от плуга, корси, гиве и масляной лампы до серпа, прялки и станка для ручной выделки ковров – порождают примитивный образ мыслей (или наоборот). Битье в тазы во время солнечных и лунных затмений, специальные молитвы и талисманы от сглаза, бед и болезней свидетельствуют о распространении предрассудков и веры в матушку Кольсум[140]. Разумеется, с приходом машины такое мышление должно исчезнуть. Но поклонники «сказок матушки Кольсум»[141] наводняют города и становятся операторами машин или трактористами в селах. Новый человек не падает с небес, его не импортируют вместе с техникой. Нужен как минимум курс обучения, чтобы приучить человека к новому – машинному – мышлению. На острове Харк я видел громадный бульдозер, а в кабине висел голубой шарик – такой же вешают на ослов! В наших такси много подобных амулетов, а в лавках – молитв и заклинаний типа «И это пройдет» или «Эта защита с нами каждый день».

Именно в таких обстоятельствах люди становятся преступниками и грабят банки. Первобытного склада человек, попав в город и сделавшись рабом машины, при всей несообразительности, неспешности и фатализме вынужден бежать с ней в ногу. Он привык гадать по Корану, зернам и четкам, есть благотворительный суп в мечети, но теперь обязан соответствовать машине, которая ничего не знает о судьбе и отказывается ехать медленнее и тормозить быстрее. А ведь он ежемесячно приносит барашка в жертву. Каждый месяц – баран, но число аварий не уменьшается… Человек доходит до исступления и превращается в преступника, законченного циника или приспособленца.

Пятое противоречие состоит в том, что условием, а может быть, последствием гарбзадеги является эмансипация женщин. Вероятно, нам действительно нужны эти 50 процентов трудовых ресурсов страны, раз мы призвали к решительному устранению всех препятствий на пути каравана женщин. Но как проведена эта работа? Имеют ли женщины равные с мужчинами права во всех вопросах? Мы удовлетворились тем, что сорвали покрывала с их лиц и создали школы для девочек. А что потом? Ничего. Женщины не могут работать судьями, свидетельствовать в суде, а идея предоставить им право избирать и быть избранными в меджлис давно потерпела крах. Даже у мужчин нет такого права: выбор отсутствует. Развод – тоже мужская прерогатива. «Мужья стоят над женами»[142] – как хорошо мы это понимаем! Иными словами, мы всего лишь предоставили женщине право демонстрировать себя на людях. Выставлять себя. Женщину, хранительницу традиции и семьи, крови и будущих поколений, мы приговорили к легкомысленности и выгнали на улицу. Мы подталкиваем ее к нескромности и распущенности, к тому, чтобы ежедневно прихорашиваться и следить за модой, и болтаться без дела. А как насчет работы, обязанностей, ответственности перед обществом и собой? Никак. Сегодня меньшинство женщин озабочены такими вещами. Но до тех пор, пока общественное служение и труд женщины и мужчины не оценивается одинаково (то есть не уравнены их зарплаты), пока женщина не отвечает наравне с мужчиной за управление какой-либо частью общества (кроме домохозяйства, которое есть внутреннее дело и совместная забота жены и мужа), пока не установлено равенство в материальном и духовном смысле, мы будем иметь дело с видимостью и лишь увеличим толпы потребительниц пудры и помады – продуктов западной промышленности. А это еще одна форма гарбзадеги. Правда, всё сказанное относится к городу и к управлению страной, от чего женщины отстранены. В селах и в племенной жизни женщины веками несли на себе основное бремя[143].

Следующее противоречие – весьма непростое, мало кто обращает на него внимание. Девяносто процентов населения страны по-прежнему живут по религиозным нормам. Всё сельское население, часть городских ремесленников, базарных торговцев, некоторые государственные служащие и те, кто образуют третий и четвертый классы общества[144]. Чем беднее эти люди, тем больше они полагаются на религию как на единственное средство сделать свое существование выносимым. Не найдя успеха в жизни, они ищут его на небесах, в вере в загробный мир. В каком-то смысле им можно позавидовать. Они иногда употребляют алкоголь, а потом полощут рот и читают намаз, каются в течение Рамадана и приносят пожертвования к гробнице Имамзаде Давуда[145]. Крестьянин, чей урожай в этом году составил не семь зерен, а десять, собирает семью и отправляется с ней в паломничество в Мешхед[146] или, по крайней мере, в Кум[147]. Если у него хорошие отношения с соседями, то в Кербелу[148], а если он разбогател, то в Мекку.

Эти люди ждут прихода Имама Времени[149]. Что ж, мы все его ждем, каждый по-своему. Мы имеем на это право, ведь ни одно из наших эфемерных правительств не выполнило даже самого малого своего обещания. Везде угнетение, несправедливость, репрессии, дискриминация. Потому нашему празднику 15-го Шаабана[150] позавидует Новый год. На основании этой веры 90 процентов населения Ирана смотрят на государство как на проводника угнетения и узурпатора прав Имама Времени («его величества Властителя Века, да ускорит Аллах его приход»)[151]. Поэтому они считают себя вправе не платить налоги и обманывать госслужащих, под тысячей предлогов уклоняться от призыва в армию и врать переписчикам. И пусть газеты печатают поздравления гордых жителей деревни Муликан-чай[152] новому чиновнику, вступившему в должность в статистическом управлении, – жители даже этой деревни не признают ни одну организацию, представляющую «государство». Разве что жандармов и радио. В Бушере и Бендер-Аббасе до сих пор популярна поговорка: «У стены перса спать не ложись»[153]. Под «персом» подразумевается государство и его представитель из Тегерана. Иными словами, не будь слугой государства и не верь его слугам и организациям.

По той же причине на всех религиозных объектах, от общественного фонтана в виде часовни, от приходской мечети до гробницы за городом, можно обнаружить символы, выражающие недоверие к государству и его сути, а вместе с ними – и символы ожидания обещанного возвращения Махди, «Властителя эпохи, о чьем скором приходе мы молим Аллаха». В повседневной речи и в настенных надписях, в словах проповедника, в громком азане и молитвенном шепоте, в касыдах поэтов, в размахе праздника 15-го Шаабана, на свадебных пригласительных карточках – словом, везде мы встречаем: «Под сенью попечения Властителя эпохи».

И вот среди такого народа государство хочет распространить идею «национального правительства» – через организации и школы, через казармы и конторы, через тюрьмы и бравурную торжественность радиопередач (себе же они напевают иные мелодии). Под страхом смерти из этого народа выжимают налоги, силой забирают в солдаты, повсюду поощряют взяточничество. Посольства этого государства самые роскошные, а воспевание монарха перешло все границы по наглости трескучего хвастовства. При этом в лицо народа нацелены пушки и винтовки.

Под влиянием этого противоречия школьник, заучивая «Шахский гимн» (как национальный гимн), тут же забывает слова молитв. Перейдя в шестой класс, покидает мечеть. Ходит в кино и оставляет религию. Девяносто процентов выпускников средней школы не религиозны. Безразличны к религии. Подвешены в пустоте. Им не на что опереться, у них нет ни убеждений, ни веры. Государство, со всем его железом и помпой, с департаментами и бюджетом, с иностранной помощью, танками и пушками, не может решить проблему безработицы дипломированных выпускников, а в то же время древняя религия является прибежищем для огромного количества обездоленных, народ радуется 15-му Шаабана – наблюдая за всем этим, молодой человек испытывает полное замешательство. Радио убаюкивает, кино – показывает лучшую жизнь. Да, перед глазами другая реальность: удовлетворенность религиозной верой. Но как долго можно размышлять? И терзаться? Стремиться к истине? Почему бы не бросить всё и не уподобиться остальным? Окраситься в тот же цвет, что и всё общество. Давайте будем циниками. Не будем беспокоиться ни о вере, ни о безверии, ни о будущем, давайте жить сегодняшним днем[154].

Все знают, что наши школы выпускают либо государственных чиновников, либо безработных. Но важнее другое: они выпускают пораженных Западом. Людей, которые несут в себе не больше смысла, чем рябь на поверхности воды. Школы создают условия для распространения гарбзадеги в обществе. Это величайшая опасность, исходящая от нашей системы образования! Полный портрет человека, которого выпускают на наших заводах по производству гарбзадеги, я нарисую в отдельной главе. Сейчас напомню вот о чем: вопреки мнению наших почтенных историков, движение «шуубия»[155] никогда нас ни к чему не приводило. Я имею в виду экстремистские религиозные и националистические версии этого движения. Их единственным результатом был фундамент для стен сефевидской эпохи: тогда религия и национальное правительство, духовенство и государственная власть надевали один и тот же кафтан и протягивали друг другу руки из рукавов. Я ранее уже указывал на исторические итоги этого сговора. Такая же ситуация сложилась в сасанидскую эпоху, что привело к восстаниям Мани и Маздака и закончилось пришествием ислама. Но сегодня этот единый наряд разорван и каждый из двух соперников имеет свою собственную организацию, свои приветствия, обычаи и договоренности; словом, дела наши обстоят еще хуже, чем в упомянутые эпохи. Сегодня раскол между религией и ее главным соперником достиг такой глубины, что власти, опираясь на гарбзадеги и поощряя подражание иностранцам, каждый день продвигаются всё дальше по пути, ведущему только к упадку, нищете и вырождению. С другой стороны, религия, ее учреждения и порядки опираются на суеверия и отступают к затасканным древним обычаям прошлого. Она удовлетворяется ролью кладбищенского сторожа.

В XX веке религия оперирует инструментарием Средневековья. Чем крепче национальное правительство хватается за подол Запада с целью обрести устойчивость, тем упорнее противостоящая ему внутренняя религиозная власть оглядывается назад и взывает к прошлому, чтобы увековечить себя[156].

Когда власть и правительство видят, что 90 процентов населения не слушают их заклинания, а вместо этого радостно отмечают рождение его величества Властителя эпохи, когда они видят, что религия прибрала к рукам их официальные титулы, а самих их не признает[157], тогда начинают колебаться их опоры и у них нет иного выхода, кроме как еще крепче сплестись с Западом. Опереться на его военную помощь, на подаренные американцами пушки и танки, на европейскую прессу, на корреспондентов и политиков. Возможно, удастся продержаться еще пару дней. Правительства наши таковы, что провозглашают «национальное государство», но втайне пытаются уничтожить скрытое религиозное государство[158]. Для отвлечения народа власти требуют возвратить Ирану Бахрейн, тогда как международные споры вокруг реки Гильменд[159] и пролива Шатт-эль-Араб[160] остаются нерешенными двести лет. В то же время машины требуют разрушить границы и кордоны и интернационализировать всё и вся. Как я уже писал, машина нуждается в общем рынке, открытых границах и закрытых таможнях. Она действует под флагом ООН и проникает всюду, где присутствует интерес корпораций. Мы спрятались в раковине национального государства, отгородились от соседей укреплениями более протяженными и массивными, чем Великая Китайская стена, мы разорвали связи с Ираком, Афганистаном, Пакистаном и Россией. Мы отказываемся быть в курсе дел соседей, а в это время гигантские компании по добыче алмазов и медной руды в глубинах Катанги сбивают пролетающий над этой территорией самолет Хаммаршельда[161]. В такую эпоху мы пытаемся утвердить национальное государство – посредством школ, национального гимна, тайной полиции, военной помощи, празднования двух с половиной тысячелетнего юбилея, наконец, при помощи картонных лидеров. Мы тщимся сделать это, когда во всём мире границы служат лишь для демаркации владений корпораций: вот здесь всё принадлежит компании General Motors, вот там – Socony-Vacuum, здесь – Shell, British Petroleum, Pan American, Agip Mineraria.

Сегодня нации, языки, расы, религии – если не являются всего лишь игрушками востоковедов (о которых я еще скажу), то, по крайней мере, являются вопросами для изучения в лаборатории, учеными, студентами, исследователями[162]. В XX веке никто не будет всерьез конфликтовать из-за этого. Но если афганец и я, имея общую религию, язык и расовый тип, ничего друг о друге не знаем и если поездка в Ирак или Индию оказывается сложнее, чем проникновение за железный занавес, то это потому, что мы находимся в сфере влияния одной корпорации, а афганец – другой. В такую эпоху чем плотнее закрыты национальные границы, чем более ярко выражены расовые традиции, чем громче неосмотрительное хвастовство шаха, чем жестче угнетение, чем настойчивее халяль и харам религии, тем глубже тюремная яма наций и народов. Какая граница и владение устоит перед пепси-колой, перед вездесущими нефтяными брокерами, перед фильмами с Брижит Бардо, перед торговцами героином, перед сомнительными востоковедами, этими официальными помощниками колонизаторов? Лучшие примеры этих границ и владений – иными словами, самые откровенные, совпадающие по форме и содержанию – сегодня следует искать в Африке. Было время, когда Франция распоряжалась Камеруном, Чадом и Центральной Сахарой, тремя разными областями Африки. Англия же контролировала рядом с каждой из этих колоний свою. Сегодня Франция и Англия ушли, возникли независимые африканские государства, но каждое из них провело свои границы в точности так же, как это делали колонизаторы. И сколько же народов, рас и религий оказались растерзаны и разодраны на части этими новыми независимыми государствами! Возможно, всем нам пошло на пользу то, что в борьбе за национализацию нефтяной промышленности народные лидеры решили так откровенно опираться на религиозное крыло, то есть на скрытое религиозное государство. Намекну, что лидеры[163] в то время так понимали ситуацию и так смогли повернуть борьбу за нефть, чтобы с помощью религиозных деятелей каждый неграмотный иранец увидел в правящем классе угнетателей, которые отдавали нефть иностранцам, размахивая саблей перед лицом народа. Таков крупнейший урок, который из этого события должны извлечь интеллигенция и политики[164].

Что касается последнего вытекающего из гарбзадеги противоречия – и самого опасного из всех, – то позвольте выразиться очень осторожно. Мы находимся в той части мира, где прямо к северу от нас происходят великие события[165]; мы вынужденно ничего о них не знаем и не затронуты ими. Если они и касаются нас, то лишь поверхностно, вызывая ситуативную реакцию на тот или иной факт. А вот Куба находится всего в тридцати километрах от Америки, однако ее эти события затрагивают, и Америка ничего не может поделать! Вероятно, поэтому наши границы столь сильно укреплены, а наши власти, не обращая внимания на религиозное скрытое государство (а это, снова повторю, государство в государстве со своими границами внутри государственных границ), с каждым днем усиливают охрану и с каждым днем всё сильнее опираются на гарбзадеги и привязку к Западу. Быть может, они полагают, что единственное безопасное убежище от угрозы с севера находится в коконе фанатизма и неподвижности, невежества и средневековой злобы. В то время как сегодня судьбы мировых правительств, флагов и границ определяются великими державами за столом переговоров, власти Ирана удовлетворяются ролью пограничника для корпораций. По этой же причине они – хотя и подавляют религию и практикуют нерелигиозность и оевропеенность, дабы одурачить народ, – сохраняют отношения с религиозными кругами, небрежно и грубо заигрывают с ними. Эти признаки свидетельствуют об отчаянии, но если мы, находясь рядом с такими великими событиями, не научимся опираться на самих себя и не закроем этот разрыв внутри страны, то, как бы мы ни укрепляли национальные границы, как бы мы (путем обмана религиозных кругов) ни старались удержать религиозный мир от разрушения этих крепостей, – в один прекрасный день, по очень простому закону сообщающихся сосудов, уровень воды в нашем болоте поднимется и наводнение смоет наши песчаные замки.

Речь не идет об угрозах и запугивании. Я уже сказал в начале книги о том, откуда теперь исходит и на что нацелена угроза. Речь о том, чтобы действовать в согласии с опытом передовых человеческих обществ. Прошу прощения за то, что говорю так путано.