Мы всегда смотрели в западном направлении. Термин «западный» мы начали использовать раньше, чем европейцы назвали нас «Востоком». Например, Ибн Баттуту[25] называли «Западным» («Магриби»[26]), а еще раньше говорили о Гибралтаре как о «Западе» исламского мира. От зари исламской цивилизации до обрушения всех ее ценностей и убеждений под натиском технологии мы, часть восточной целостности, всегда рассматривали мир через собственную понятийную сетку и соответствующим образом оценивали еще до того, как другие начали делать это в отношении нас самих. Каждому падению предшествует взлет.

Если мы оглянемся на несколько тысячелетий назад и посмотрим вокруг чуть шире, то увидим, что именно в нашем регионе – на Среднем Востоке, от реки Инд до Нила – появились Халдея и Ассирия, Элам и Египет, Иудея, Будда, Зороастр, то есть истоки всего багажа Запада. Я вовсе не превозношусь и не хвалюсь! В эти столетия мы (пестрая группа народов), до того, как нас зачаровал дальний Восток (Китай, Индокитай, Индия), откуда мы получили фарфор, навыки печати, корси[27], ирфан[28], живопись, йогу, медитацию (дзен), шафран, пряности, сок саману[29] и так далее, еще больше интересовались Западом: Средиземноморьем, Грецией, долиной Нила, Лидией (сегодня – Центральная Турция), а также дальним Западом и северными морями, дарящими амбру. Откуда этот интерес? Ограничусь Ираном.

Возможно, мы обратились к Западу, чтобы сбежать от матери-Индии. Не знаю, было ли это бегством от истоков. Пусть это разъясняют специалисты в этнографии и арийских «штучках», а также в индоевропейских языках. Я лишь высказываю предположения. Несомненно, мать-Индия тепло приняла нас в трудные времена. Когда-то она приютила горстку беглых зороастрийцев, которые упрямо не платили джизью[30], в итоге снялись с места и укрылись в Индии. Индийские парсы – их потомки. Парсы скандальным образом помогали англичанам в годы колониального угнетения и до сих пор остаются промышленной аристократией Индии. В другие времена Индия укрыла у себя тех, кто бежал от монголов, а также тех, кто спасался от резни псевдосуфийских Сефевидов[31]. Так в двух последних случаях были спасены поистине бесценные сокровища мысли.

Теплые объятия матери-Индии были всегда открыты для нас, ее блудных детей, но чего достигнет ребенок, оставаясь у матери на руках? Ислам ничего не достиг в Мекке и потому мигрировал сначала в Медину, затем – в Багдад, Дамаск, Каир, Севилью и Кордову; так была заложена основа его имперского величия. Христианство возникло в Галилее и Назарете, но подняло знамя в центре языческого Римского мира. Манихейство возникло в Ктесифоне и легло в могилу в Турфане. Будда вырос в Индии, но донес свою весть до Страны восходящего солнца. Мы бежали из Индии (если принять эту версию) или повернулись к ней спиной и увидели Запад. С Индией нас связывала и дружба, о чем свидетельствуют, например, путешествия Бозоргмихра[32], странничество суфиев и паломничества на Сарандиб (Цейлон), и вражда: на Индию нападал злополучный Махмуд из Газны[33] или неотесанный Надир-шах[34], но мы никогда не искали с Индией тесных отношений. Вероятно, причина гарбзадеги заключается в бегстве от истока, которое также было бегством от тепла.

Другое объяснение – в направлении Запада нас толкали кочевники, обитавшие к северо-востоку от нашего ареала. Подобным образом арии в свое время выдавили от Мазендерана[35] к Заливу те народы, которых «Шахнаме»[36] называет дивами[37]. Или возьмите туранцев[38] и эфталитов из той же поэмы. С периодичностью в несколько десятилетий то или иное племя (иранское или тюркское) садилось на коней и вторгалось в эти земли, спасаясь от постоянных засух. Даже Кир Великий умер, преследуя скифов в дальних пустынях. Оттуда нападали гузы, сельджуки, монголы. Там Афрасьяб пролил кровь Сиявуша[39]. Ни в легендарной, ни в письменной иранской истории не было ни одного столетия, не оставившего следов кочевых лошадей.

Все султанские династии исламского периода, за немногими исключениями, основаны кочевой саблей. Так было и до ислама. Например, кто такие парфяне? Свиток нашей истории всегда разворачивали кочевые племена, а не правители оседлого происхождения. Стоило нам построить дом и начать покрывать крышу, как с северо-востока вторгались голодные чужаки. Они не просто выбивали из-под наших ног лестницу, они разрушали всё до основания. На широком игровом поле, именуемом Иранским нагорьем, города наши были как шахматные фигуры или мячи для игры в чоуган[40], которые измученные засухой кочевники пасовали друг другу[41]. Купол в Сольтание[42], при всём его архитектурном великолепии и громадных размерах, глядит сегодня на пестрое полотно нашей истории сквозь сотни пробоин. Лишь немногим нашим городам выпал на долю обычный жизненный цикл: от юности перейти к расцвету, а от него – к старческой немощи, чтобы затем возродиться, подобно Фениксу, как Багдад из руин Ктесифона. Так нашей мудростью стали поговорки «и это пройдет» и «всему свое время». В глубине наших душ поселилось правило: «Каждый вновь приходящий строит заново».

Таким образом, отечественная история демонстрирует отсутствие возможностей для урбанизации. В строгом смысле мы не имеем опыта городской, т. е. буржуазной цивилизации. Сегодня наши города стремительно растут под влиянием машин, но этот запоздалый ускоренный рост имеет признаки раковой опухоли. Если злокачественные метастазы распространятся на сельские районы, случится беда.

Иранская городская цивилизация не имеет опоры – за исключением Шуша в Хузистане и Исфахана, Кашана и Рея в центральной части страны. Наше историческое прошлое не стоит на плечах колонн, стен, домов и базаров, поскольку каждая новая династия, расстилая во всю ширину свой ковер, убирала перед этим все следы предшественников. От Сасанидов[43], которые разрушили до основания наследие Ашканидов[44], и до Каджаров, заштукатуривших сооружения эпохи Сефевидов. В наши дни Национальный банк возвели на месте государственной молельни Текие Доулат[45], а Министерство финансов – на месте усыпальницы Карим-хана Зенда[46]. Школы строят на местах мечетей и гробниц шиитских имамов.

Меня удивляет узость нашего мышления на наших широких просторах. Лишь две эпохи – Ахеменидов[47] и Сефевидов – дали примеры сыновей, продолжавших дела отцов. В остальные времена «каждый вновь приходящий строил заново». И как строил? Из материалов, оставленных усопшими. Только вчера из Абарку привозили снятые с исламских могил мраморные плиты для строительства шахских дворцов в Тегеране. Куда бы вы ни поехали в Иране, в фундаментах зданий вы увидите камни из надгробий предков и в каждом мостике – останки древней крепости.

Итак, наша полугородская цивилизация не опирается на последовательный труд поколений, когда прадеды закладывают фундамент, деды поднимают стены, сыновья украшают, а внуки расширяют строение и т. д. Наша так называемая городская цивилизация, хотя и приемлет централизованную власть, опирается на столбы шатров и вьюки лошадей. Ахемениды меняли резиденции летом и зимой, так же поступали Сасаниды; так возникли столицы – Шуш и Экбатана, Ктесифон и Фирузабад. Археологи обнаружили большое сходство между очертаниями арок и силуэтами шатров в разные исторические периоды. Предположим, что это одна из причин, почему мы стояли на месте, когда Запад вырвался вперед. Я вряд ли сильно ошибаюсь.

На протяжении всей нашей истории мы проводили летние ночи на крышах под сенью звезд. Наш климат сухой. За исключением стихийных бедствий, неизбежных в таком климате, погода не причиняет серьезных неудобств. Зима короткая, дождь, снег и лед не приходят в наши крупные города дольше, чем на три месяца. В этой связи можно согласиться с замечанием Тибора Менде о том, что городские технологические цивилизации возникли в холодных регионах Земли, между Тропиком Рака и Северным полярным кругом[48].

Однако не всегда нападавшие на нас приходили с северо-востока. Александр Великий[49] вторгся на Иранское нагорье с северо-запада, а ислам явился из юго-западных пустынь. Несмотря на более или менее длительное подавление иранской идентичности при преемниках Александра, а также филэллинизм парфян (первое проявление гарбзадеги в нашей истории), столкновение с Александром и его солдатами не было столкновением с кочевниками, так как его армию составляли искатели приключений и наемники из городов Средиземноморья. Вдохновленные «Анабасисом» Ксенофонта, они устремились на разграбление легендарных богатств шахиншахов и на захват Экбатаны, Шуша и Персеполиса. Это были первые (после финикийцев) колонизаторы в истории! Они имели страсть к строительству городов. И если они сровняли с землей Тир и Персеполис, то разбросали семена новых Александрий, возникших от Инда до Нила на местах военных лагерей. Два таких города и сегодня процветают на берегах Средиземноморья, наблюдая за изломами судеб более молодых народов. Грабежам этих наемников предшествовали наши собственные грабежи. Пощечины, полученные от кочевников северо-восточных пустынь, мы передавали дальше – народам Средиземноморья. Сожжение Персеполиса стало ответом на сожжение Афин[50].

Ислам, который стал исламом, достигнув обустроенных земель между Тигром и Евфратом (до этого он был воплощением невежественности и кочевой культуры арабов), никогда не предавался кровопролитию. Да, мы много слышали об исламской сабле, но если эту саблю и обнажали, то в большей степени на Западе, против христианского мира. Корни этой легенды кроются в столкновении исламского джихада с ранним христианским культом мучеников. Мы знаем, на что было способно христианство, когда только закреплялось на той или иной территории. Возьмите испанскую инквизицию, покорение Центральной и Южной Америки, Африки, Юго-Восточной Азии, разрушение кхмерской цивилизации[51]. С любой точки зрения, исламское приветствие «салам» («мир») – самый миролюбивый религиозный лозунг.

Более того, мы сами пригласили к себе ислам. Давайте оставим в стороне Рустама Фаррохзада[52] с его отчаянной защитой сасанидского рыцарства и окаменелого зороастризма. Толпы жителей Ктесифона встречали арабов, разграбивших царский дворец и похитивших «Весенний ковер»[53], с хлебом и финиками в руках. Салман аль-Фариси[54] покинул Джей под Исфаханом и искал спасения в исламе за годы до того, как Йездигерд бежал в Мерв[55]. Роль Салмана в становлении ислама значительно превосходит роль зороастрийских магов в возникновении христианства[56]. Соответственно, мусульман нельзя считать завоевателями Ирана в том же смысле, в котором можно назвать таковым Александра. Его солдаты были наемниками и авантюристами, нацеленными на обогащение; никто из них не хранил в колчане веру, приведшую босоногих арабов на берега Сырдарьи и Амударьи.

Несмотря на заявления многих почтенных ученых, придерживающихся современной версии шуубии[57], несмотря на сожжение библиотек в Рее и Александрии во времена Умара, ислам стал ответом на призыв, брошенный Мани и Маздаком[58] тремя столетиями раньше, – призыв этот раздался в пустыне, измученной междоусобными войнами, но был заглушен влитым в горло расплавленным свинцом. При внимательном изучении этого вопроса оказывается, что ислам был призывом к новой вере, весьма востребованным жителями городов Двуречья и Сирии: последних, как степных волков, загнали непрекращающиеся войны между Ираном и Византией, а следовательно, они потенциально поддерживали любое движение, способное установить в регионе мир. Мы знаем о торговых занятиях пророка Мухаммада в молодости, о его беседах с монахом в сирийском монастыре и т. д. Существует ли религия, основанная на более простой формуле, чем: «Скажи, что „нет Бога, кроме Аллаха“, и процветай»? В конечном итоге, наш интерес к исламу не был ли также интересом к Западу? Ответ на этот вопрос получит тот, кто измерит глубину страданий, застывших в сасанидских обычаях.

Возможно, мы повернулись к Западу потому, что наши выжженные равнины всегда ждали средиземноморских облаков. Свет поднимается на востоке, но к жителям Иранского нагорья дожди приходят с запада. Мы бежали из южных и северо-восточных пустынь за водой и зеленью; европейцы устремлялись в противоположном направлении – прочь от дождей, снега и льда к теплым южным морям. Они искали в Африке, Индии и Америке возбуждающие средства, и постепенно их поиски приняли форму империалистического колониализма. Случаи взаимного притяжения нередки в истории человеческой цивилизации. Так, переселение ариев в Иран – еще один пример бегства с морозного севера, от убежища Джамкард[59] и с равнины Аирйанэм-Ваэджа[60]. Возможно это дерзко с моей стороны, но предположу, что, если бы русские достигли южных морей, если бы они смогли воплотить мечту Петра Великого и (за счет разграбления южных и юго-восточных окраин их нынешних территорий) повысить зарплаты, страховки и пенсии рабочих в Санкт-Петербурге и Баку до уровня рабочих в Манчестере и Лионе, если бы русские рабочие не были принуждены к рабскому труду на ледяных полях Сибири и в каменистых пустынях Туркестана, то человечество, возможно, не увидело бы Октябрьской революции. Тот факт, что Россия экспортирует свои революционные традиции в Африку и Юго-Восточную Азию (оставим сейчас в стороне последние изменения в политике Китая), свидетельствует о мечте, которую долго душили, прежде чем она явилась в новом обличии.

Если внимательно присмотреться, то мы увидим множество следов нашего поворота к Западу. Вода жизни находилась в восточной тьме, но Александр, отправившийся на ее поиски, был человеком Запада; а наш поэт Низами Гянджеви прямо называл его не только «двурогим», но и пророком[61]. Эдемский сад, по легенде, лежит на западе, амбру всегда доставляли из северо-западных морей. Багдад, эта Мекка манихеев, расположен на западной оконечности Иранского нагорья. Поэты сравнивали восточноафриканскую и византийскую армии с ночью и днем, а иногда – с черными кудрями и лицом возлюбленной. Быть может, по этой причине ни один восточный гарем не обходился без византийских рабынь, этих вестниц дня, светлолицых прорицательниц светлого будущего. Даже исламские мистики, при всей их овосточенности (если можно употребить такой термин), влюблялись в западных девушек: шейх Санан[62] до такой степени, что отрекся от ислама и надел пояс-зоннар[63]. Ведь и Нарджис-хатун, мать Махди[64], прихода которого ожидают шииты, была рабыней византийского происхождения. Известно множество подобных примеров.

Для нашего народа, который никогда не был ограниченным и нетерпимым, путь к Западу всегда оставался открыт. Вместе с Саади мы шли в Мекку через Триполи и попадали на принудительные работы[65]. Или отправлялись в паломничество в Кербелу и Неджеф[66], чтобы облегчить нашу совесть. А сегодня мы ездим в Европу развлечься и развеяться.

Обмен с Западом естественен для народа, который хотел каждый день жить лучше прежнего, знать больше и умирать спокойнее. В этом нет ничего удивительного. Общение с ближними и дальними соседями удовлетворяет человеческое стремление к поиску нового и направляет его в другие сферы бытия. Удивительно другое: примерно триста лет назад наше отношение к Западу изменилось. Прежние злоба, зависть и соперничество постепенно превратились в горестную покорность и зависимость!

Да, когда-то мы испытывали по отношению к Западу ревность и ненависть. Мы соперничали с ним. Боролись за благодатные земли и шумные порты, за спокойные города и обильные дожди. Мы считали себя вправе владеть этими богатствами, а собственные традиции и убеждения полагали истинными. Мы называли западных людей «неверными» и считали заблудшими. Но и в самые фанатичные зороастрийские времена Сасанидов мы давали приют их ученым, бежавшим из Александрии и Константинополя[67], и, что важно, мы судили их по нашим собственным критериям. Доходило до того, что мы объявляли их души и собственность законной добычей и воевали до победного конца.

Это злое соперничество имело целью расширение пределов Ассирийской империи без ассирийской жестокости. Мы ввозили кедр из Ливана и золото из Лидии. В европейские темные века мы переводили и распространяли Аристотеля[68]. Мы переняли военный строй легионов и римскую архитектуру. Что бы ни говорили о двух тысячелетиях обмена с Западом, о попеременных взаимных разгромах, которые сами по себе символизируют жизнь, в выигрыше были обе стороны. Проигравших не было.

Да, мы не дружили, но соперничали. Что может быть лучше? Мы давали шелк и нефть, мы были мостом для прохода в Индию, к Зороастру и Митре. В колчане ислама мы достигли Андалусии. Мы надели тюрбаны из Индии и Хорасана на головы исламских вождей, мы преобразовали божественный фарр в нимбы христианских и мусульманских святых[69]. Этот список можно продолжать. Но в последние двести – триста лет мы узнали другую сторону монеты – зависть и скорбь.

Дух борьбы позабыт, его заменил дух беспомощности и подчиненности. Мы не чувствуем себя правыми и достойными. (Они берут нефть по своему праву и потому, что мы не можем их остановить; они управляют нашей политикой потому, что наши руки связаны; они отняли нашу свободу потому, что мы ее недостойны.) Мы оцениваем нашу жизнь по их критериям, это предписано их советниками и консультантами. Так мы учимся, так собираем статистику, так ведем научную работу. Последнее оправдано – научные методы стали всемирными и не имеют национальной специфики.

Но, удивительно, мы и женимся по западному образцу. По их же образцу мы изображаем свободу. Мы различаем в мире добро и зло, одеваемся и пишем, определяем время дня и ночи сообразно их установлениям[70]. Можно подумать, что наши собственные ценности отменены. Мы даже гордимся тем, что стали их одноглазыми отпрысками. Один из двух старинных соперничавших бойцов низведен до уровня уборщика ринга; второй владеет рингом – ареной похоти, глупости, хвастовства и тщеславия. Так что же произошло за последние несколько веков? Почему всё перевернулось вверх дном? Снова обратимся к истории.