Гарбзадеги мы понимаем как поразившую нас эпидемию. Если это звучит грубо, сравним с солнечным ударом или обморожением. Впрочем, речь именно о болезни, сродни долгоносику, заражающему пшеницу. Вы замечали, как долгоносик убивает злак? Изнутри. Остается здоровая оболочка зерна, похожая на пустую куколку от бабочки на дереве. Итак, мы говорим о болезни.

Инфекция пришла извне и начала развиваться в готовой для нее среде. Мы рассмотрим особенности недуга, его причины и, если получится, путь излечения. У гарбзадеги две головы, два полюса или два предела, это два конца лестницы прогресса или два центра мира: Запад и мы, пораженные им. Под Западом я подразумеваю Европу, Советскую Россию и Северную Америку, то есть передовые и промышленно развитые страны, те, которые с помощью технических средств, машин, придают сырью более сложные формы, а затем предлагают на рынке в качестве товаров. Под сырьем нужно понимать не только железную руду, нефть или кишки, хлопок и трагакант, но и обычаи, представления, музыку и религию.

Но втором полюсе – часть Востока, Азия и Африка; страны без развитой промышленности, которые принято называть отсталыми или развивающимися, то есть сообщество народов, которые стали потребителями западных товаров. Сырье для этих товаров добыто в наших краях, то есть в развивающихся странах! Нефть с берегов Залива, джут и специи из Индии, джаз из Африки, шелк и опий из Китая, антропология с берегов Океании, социология из Африки[9]. Две последние дисциплины также корнями уходят и в Южную Америку, к племенам ацтеков и инков, которые целиком стали жертвой христианизации. Всё в развивающихся странах пришло откуда-то. Мы, иранцы, находимся посередине, но со второй группой стран у нас больше сходств, чем отличий.

Целью этих заметок не является описание двух полюсов или двух концов лестницы с экономической, политической, общественной или психологической, цивилизационной точки зрения. Это задачи для специалистов. Но по необходимости я буду рассматривать время от времени все эти аспекты. Отмечу, что, в соответствии с моим подходом, Запад и Восток – не географические понятия. Для европейца и американца Запад – это Европа и Америка, а Восток – Советская Россия, Китай и Восточная Европа. Но для меня Запад и Восток – понятия экономические. Запад – это сытые державы, а Восток – голодные. Для меня государство Южная Африка – также часть Запада, большинство же стран Латинской Америки – часть Востока, хотя они расположены на другой стороне земного шара.

Для того чтобы получить точные данные о землетрясении, нужно воспользоваться университетским сейсмографом; однако до того, как сейсмограф зафиксирует колебания, беспородные крестьянские лошади убегут в пустыню в поисках спасения. Автор этих строк надеется, что превосходит нюхом собаку чабана, а зрением – ворона и способен разглядеть то, чего не замечают другие. Или замечают, но не считают выгодным оповещать об этом.

Итак, для народов первой группы характерны высокие зарплаты; низкая смертность и низкая рождаемость; развитые социальные службы, обильное питание (минимум три тысячи калорий в день), ежегодный среднедушевой доход более трех тысяч туманов[10], некая форма демократии – наследие Французской революции. Вторую группу стран (более точные определения последуют) отличают низкая зарплата, высокая смертность и еще более высокая рождаемость, отсутствие или лишь номинальное присутствие социальных служб, скудный пищевой рацион (максимум тысяча калорий в день), доход ниже пятисот туманов в год; представления о демократии в этих странах отсутствуют, зато присутствует наследие начального этапа колониализма.

Очевидно, что мы принадлежим ко второй группе – голодных наций, тогда как первая группа – сытые страны (определение Жозуэ де Кастро из «Географии голода»). Мы разделены не только огромным расстоянием, но и, по словам Тибора Менде, пропастью, которую невозможно заполнить и которая с каждым днем разверзается шире и глубже. Так в мире разделены богатство и бедность, сила и немощь, знание и невежество, благосостояние и разруха, цивилизованность и одичание. На одном полюсе – сытые и богатые, могущественные творцы и экспортеры продукции, на другом – голодные и нищие, немощные, потребители и импортеры. Пульсация созидания на той стороне, в поднимающемся мире, отдается биением упадка на этой, умирающей стороне. Противоречие не обусловлено местом и временем, оно не количественное, а качественное. Два полюса удалены друг от друга по собственному выбору. На той стороне периодически ужасаются своему прогрессу, на этой не нашли еще русла, чтобы направить пока расходуемые впустую движущие силы. Каждый из двух миров несется в своем направлении[11].

Итак, осталось в прошлом деление мира на два блока – «западный» и «восточный», или коммунистический и некоммунистический. Конституции большинства стран в XX веке – надувательство. Но заигрывания Америки и Советской России (неоспоримых лидеров обоих блоков) по поводу Суэцкого канала и Кубы, результатом которых стал договор о запрете ядерных испытаний и другие подобные соглашения, демонстрируют, что предводители двух лагерей способны сесть за один стол. Наше время не только больше не является эпохой классовой борьбы или эпохой национальных революций, но и перестало быть противостоянием «измов», то есть идеологий. За каждым бунтом, восстанием и переворотом – в Занзибаре, Сирии или Уругвае – нужно видеть заговор той или иной колониальной компании или тайно поддерживающего ее государства. Локальные войны нашего времени тоже больше нельзя считать войной убеждений. Это не так даже внешне. Сегодня каждый школьник не только видит подоплеку Второй мировой войны в соперничестве индустриального экспансионизма двух сторон, но и усматривает в кризисах вокруг Кубы, Конго, Суэцкого канала или Алжира борьбу за сахар, алмазы и нефть. А в кровавой резне на Кипре и в Занзибаре, Адене и Вьетнаме – определяющие политику государств попытки построить плацдармы для защиты торговых путей.

Наше время не похоже на эпоху, когда на Западе людей пугали «коммунизмом», а на Востоке – «буржуазией» и «либерализмом». Сегодня даже короли могут рядиться в одежды революционеров, Хрущев – покупать зерно у Америки. Сегодня все «измы» и идеологии стали путем к управлению производственными комплексами. Интереснейшее явление – поворот стрелок политического компаса левых и псевдолевых политических сил на девяносто градусов в сторону Дальнего Востока: теперь они указывают не на Москву, а на Пекин. Советская Россия перестала быть авангардом мировой революции, села за стол переговоров с другими представителями ядерного клуба и превратилась в их первого союзника. А между Кремлевским дворцом в Москве и Белым домом в Вашингтоне проложена прямая телефонная линия, означающая, что больше нет нужды в посредничестве Великобритании.

Тот факт, что угроза от Советской России уменьшилась, осознали даже правители нашей страны. Советская Россия рассчитывала полакомиться остатками страшного пира Первой мировой войны, но пришла эпоха десталинизации, а радио Москвы объявило о поддержке Референдума 6-го бахмана[12]! Сегодня коммунистический Китай занял место Советской России, ведь, подобно Советской России в 1930-х годах, Китай призвал голодных всего мира объединиться во имя завтрашнего рая. Но если население России составляло сто с чем-то миллионов человек, то нынешнее население Китая – семьсот пятьдесят миллионов.

Слова Маркса верны и сейчас: мы по-прежнему видим противостояние двух миров. Но границы этих миров по сравнению с временем Маркса неизмеримо расширились, а конфликт значительно усложнился и несводим к борьбе рабочего с капиталистом. Реальность наших дней – это противостояние нищих и богатых на огромных просторах Земли. В наше время один мир создает, совершенствует и экспортирует машины, другой – импортирует, использует и приводит их в негодность. Один мир созидает, другой – потребляет. Арена этой борьбы – всемирный рынок. Оружие – ФАО, ООН, ЭСКАТО и другие так называемые международные, всеобщие и всемирные организации, действующие заодно с созданными на Западе танками, пушками, бомбардировщиками и пусковыми установками ракет. С помощью этих организаций западные мошенники, явившиеся в новых одеждах в Южную Америку, Азию, Африку, колонизируют второй мир. Вот основа гарбзадеги всех незападных стран. Я не отрицанию роль машин и не настаиваю на их запрете, чего желали утописты начала XIX века. Всемирный диктат машины – историческая неизбежность. Вопрос состоит в том, как использовать машину и технологию.

Развивающиеся нации, жители второй группы стран, не производят технологий. Экономическая и политическая неизбежность и противостояние бедного и богатого миров заставили нас пассивно потреблять промышленную продукцию Запада и в лучшем случае обслуживать западную технику за копейки. Одно это заставляет нас подстраиваться под машину, подстраивать наши правительства, культуру и повседневную жизнь, всё. Производители машин привыкали к этому новому богу, к новому раю и аду в течение двух-трех веков постепенного развития, как будто кувейтец, конголезец или иранец только вчера впервые познакомился с машиной. Как нам преодолеть трехсотлетний исторический разрыв?

Я остановлюсь на Иране. Главная мысль этой книги состоит в том, что мы не смогли сберечь нашу культурную и историческую идентичность в борьбе с технологией. Мы позволили себя подчинить[13]. Перед лицом чудовища новых времен мы не смогли занять выверенную и взвешенную позицию. Как осел, натянувший львиную шкуру, мы лишь внешне подражаем западным образцам и подходам, используя их технологии, не постигнув западной природы и сущности, не выработав философии, подобной западной. Известно, чем кончил этот осел. В то время как создатели машины сами сопротивляются ее удушающей хватке, мы облачились в комбинезон механика и гордимся ролью обслуживающего персонала. Мы двести лет ведем себя как ворона, подражающая куропатке (как определить, кто здесь ворона, а кто куропатка?)[14].

Вывод очевиден. Пока мы лишь потребляем чужое, но не создаем свое, мы будем оставаться пораженными Западом. Ирония состоит в том, что, как только мы создадим машину, мы будем поражены машиной! В точности как Запад – сегодня он кричит о том, что технологии и машины выходят из-под контроля[15].

В отличие от японцев, мы не пытались разрабатывать собственные технологии. Япония же сто лет назад всерьез решила потягаться с Западом в технизации, разгромила царя в 1905 году и Америку в 1941-м, до этого предприняв попытки завоевать их рынки. В наказание на нее сбросили авиабомбу: от переедания арбуза бывает расстройство желудка. Сейчас так называемые свободные нации допустили Японию к участию в послевоенном пиршестве – к мировым рынкам, но лишь для того, чтобы инвестировать во все отрасли японской промышленности и компенсировать затраты на военную охрану этих островов, чьи руководители после Второй мировой войны пришли в разум, а в вопросе вооружений и подготовки армии и вовсе оказались на одном уровне с арабами. Кроме того, простой американец хочет заглушить угрызения совести, которые свели с ума пилота того адского самолета[16]. Так в Хиросиме и Нагасаки повторилась в обновленной версии история Ада и Самуда[17].

Для Запада район между восточным побережьем Средиземноморья и Индией стал Востоком, как только он проснулся от зимней спячки Средневековья и отправился на поиски солнца, пряностей, шелка и других благ. Вначале Запад явился в одежде паломников к святым христианским местам (Вифлеем, Назарет и др.), затем – в боевых доспехах крестоносцев и одеяниях купцов. Полные товаров корабли приходили под прикрытием своих пушек в сопровождении проповеди христианства, а затем – «цивилизации». Последнее воистину было ниспослано с небес. В нашем языке термин «колонизация» (эстемар) происходит от того же корня, что и «благоустроенность городского типа» или «урбанизация» (омран). И те, кто несут «цивилизованность», неизбежно связаны с городом.

Из всех земель, попавших под сапог этих господ, наиболее податливой и перспективной оказалась Африка. Не только из-за сырья (золото, алмазы, медь, слоновая кость и другое), но и потому, что ее жители не имели ни культуры городов, ни широко распространенной религии. У каждого племени были собственный бог, вождь, обычаи и язык. Это лоскутное одеяло легко поддавалось обработке! Важнее всего то, что африканцы ходили нагишом. В такой жаре не до одежды. Стэнли, относительно гуманного английского путешественника, вернувшегося на родину из Конго с этой чудесной вестью, встречали в Манчестере торжествами и возношением молитв. Ведь три метра ткани в год на душу населения в Конго (чтобы женщины и мужчины могли облачиться в рубахи и посещать в них церковную службу, став таким образом «цивилизованными») означали бы заказы фабрикам Манчестера на триста двадцать миллионов ярдов ткани[18]. Также известно, что роль дозорного в авангарде выполнял для арьергарда колонизаторов христианский миссионер. По всему миру рядом с торговым представительством строили церкви и зазывали в них правдами и неправдами. Теперь, когда колониализм закрывает лавочку, вместе с торговыми представительствами закрываются и церкви.

Африка оказалась привлекательной для этих господ еще и потому, что ее народы служили сырьем для лабораторий Запада. Антропологией, этнографией, социологией, лингвистикой и тысячей других научных специальностей Запад обязан землям и опыту Африки и Австралии. Благодаря этим наукам профессора Кембриджа, Сорбонны и Лейдена утвердились на своих кафедрах, чтобы противопоставлять урбанизацию дикости африканцев.

Однако Средний Восток оказался крепким орешком и не обнадеживал. Почему мы, мусульмане, не оказались покладистыми? – спрошу я прямо. Ответ заключен в самом вопросе. Исследованию не поддавалась исламская целостность. Запад, столкнувшись с нами, пытался раздробить ее (подталкивал шиитов к кровопролитию в начале эпохи Сефевидов[19] и сеял рознь между нами и османской Турцией, поощрял бахаизм[20] в середине эпохи Каджаров[21], разделял Османскую империю после Первой мировой войны, наконец, организовывал нападение на шиитское духовенство от Конституционной революции[22] по настоящее время…), спешил разрушить наше подорванное изнутри видимое единство. Нас, так же как и народы Африки, хотели превратить в сырье и изучать в лабораториях. По этой причине в списке всех энциклопедий, написанных на Западе, важнейшей является «Исламская энциклопедия». Мы еще не проснулись, а Запад поместил нас в энциклопедию и превратил в объект лабораторного исследования.

Индия не уступает Африке по вавилонскому столпотворению языков, расовой и религиозной пестроте. Южная Америка, повинуясь испанской сабле, стала целиком христианской; Океания как собрание островов – идеальное место для организации конфликтов… Таким образом, только мы – в нашем исламском внешнем и внутреннем единстве – стали преградой на пути расширения европейской цивилизации (через колониализм, фактически эквивалентный распространению христианства), иными словами – открытия новых рынков западной промышленности во всём мире. Османские пушки остановились перед воротами Вены, и это завершило процесс, начавшийся в 732 году в Испании (Андалусия)[23]. Чем считать эти двенадцать столетий противостояния и соперничества Востока и Запада, как не схваткой ислама и христианства? В настоящее время, как житель Азии, я являюсь представителем остатков исламской целостности, точно так же как африканец или австралиец – первобытности и дикости. Мы все в одинаковой мере приемлемы для «цивилизованных» наций Запада, для создателей машин, в качестве довольных собой музейных экспонатов. От нас требуется быть объектами исследований в музее или лаборатории, не более того. Только бы сырье не подверглось изменению! Речь в данном случае не о том, что им нужна нефть Хузестана или Катара, необработанные алмазы Катанги или хромовая руда Кермана. Речь о том, что я (как и любой азиат или африканец) должен сохранить свои обычаи и культуру, музыку, религию и всё остальное в полной неприкосновенности, чтобы господа произвели раскопки, извлекли экспонаты, отвезли их в музей и сказали:

– Вот еще артефакт первобытности![24]

После этих вступительных слов разрешите мне, представителю Востока, укорененному в традиции, но жаждущему преодолеть двести – триста лет отсталости и униженности, проживающему в регионе наполовину разрушенной исламской целостности, дать следующее определение гарбзадеги:

Гарбзадеги – это совокупность симптомов, которые возникли в жизни, культуре, цивилизации и образе мыслей народов в некоторой части мира, не имеющих опорной традиции и исторической преемственности, а также способности к активному развитию; гарбзадеги означает только принятие машины в качестве внешнего дара.

Мы, иранцы, один из этих народов. И, поскольку разговор относится к региону проживания писателя, его языку, традициям и вере, я могу уточнить, что, если мы, иранцы, когда-нибудь и сами создадим машину, не будет нужды ни в том, чтобы принимать ее в дар, ни – тем более – в ее предшественниках и аналогах.

Следовательно, гарбзадеги – особенность определенного этапа нашей истории, на котором мы еще не обрели машину и не познали тайн ее изготовления. Этапа, на котором мы еще не изучили предпосылок ее создания, то есть новых науки и технологий.

Гарбзадеги – особенность того периода нашей истории, когда требования экономики и движение рынков, особенно нефти, заставили нас покупать и использовать машины.

Когда наступила эта эпоха? Как случилось, что мы полностью отказались развивать и совершенствовать технологии, а другие сделали это с огромным успехом и явились к нам; и, проснувшись, мы обнаружили, что каждая нефтяная вышка превратилась в гвоздь, вбитый в нашу землю? Как случилось, что мы оказались поражены Западом?

Обратимся за ответами к истории.