Общество переходного типа с его неотъемлемыми кризисами характеризуется следующими чертами. Первое: прогресс науки; второе: развитие техники, технологий, машин; третье: возможность говорить о западной демократии[240]. У нас в Иране эти три особенности присутствуют лишь номинально, они скорее представлены как темы для пропаганды, чем реальность. Развитие машины, технологические скачки провоцируют социальные кризисы, пропорциональные скорости технических перемен, и мы, находящиеся только на первом повороте этого пути, лишь теоретически представляем себе последствия. А предстоят нам двести – триста лет сложного путешествия: мы находимся в гораздо более тяжелых условиях, чем нам кажется[241]. Лихорадка и бред кризисов, которые выпадут на нашу долю, будут более длительными и опустошающими, чем те, что переживали другие страны при сходных обстоятельствах.

Предположим тем не менее, что в одно прекрасное утро мы прибыли туда, где сегодня находятся Швейцария и Швеция, Франция и Америка, – это почти невозможно представить, но, может быть, это реально. Что мы будем собой представлять? Разве мы не столкнемся с теми же проблемами, с которыми Запад столкнулся давным-давно? Что это за проблемы и как мы будем их решать?

Одна из главных проблем западной цивилизации – с которой Запад столкнулся в контексте развития либерализма XIX века – постоянная необходимость не терять бдительности в отношении ростков фашизма. Во Франции мы видели, как де Голль увяз в алжирском кризисе, столкнувшись с радикалами правого крыла в армии и вне ее; их застрельщиками выступают бандиты из Иностранного легиона, ежедневно обагряющие кровью своих противников улицы Парижа и Алжира[242]. В Италии и Германии продолжают свою активность остатки коричневорубашечников, а в Америке недавно появилось Общество Джона Бёрча[243], которое даже г-на Эйзенхауэра считает коммунистом. В Британии существует движение за независимость Шотландии. В других странах свои черви в яблоках, столь же опасные. Французский Иностранный легион – в том же ряду проблем. Мы знаем, что многие вероломные преступники, убийцы, ссыльные и авантюристы Европы добровольно вступают в этот легион, если в родной стране их загнали в угол и они не могли в ней оставаться или если им не удалось попасть в африканские джунгли в качестве наемников компании, добывающей золото, слоновую кость или медь. Откройте книгу Луи-Фердинанда Селина «Путешествие на край ночи»[244]. Бендер-Аббасом для бельгийцев стала река Конго, а островом Кешм[245] для французов – Алжир, Джибути или Мадагаскар. Для итальянцев – Ливия и Сомали, для португальцев – Ангола и Мозамбик. Голландцы застолбили Южную Африку (завоевавшие ее буры были голландского происхождения), а также Индонезию. Этот легион напоминает армии наемников древних времен, его задача – подавлять свободу там, где это необходимо, выручать нефтяные и золотодобывающие компании, когда местное население начинает протестовать, служить моторизованными головорезами для любого бандита, который больше заплатит. От Испании 1936 года до Алжира, Конго, Анголы – везде эти европейские негодяи топтали и топили в крови свободолюбивые движения. Европа экспортирует вместе с машинами головорезов и достигает этим, быть может, еще более важной для себя цели: обеспечивает безопасность собственных городов, музеев, театров, удаляя преступные элементы и перенаправляя их на эксплуатацию колонизированных отсталых народов[246]. Сегодня бывшие колонизированные нации одна за другой обретают свободу, посмотрим, что будет делать Европа, когда дурные деньги прилипнут к бороде хозяина[247]? Теперь и в самой Европе неизбежны многочисленные проблемы. Хотя, судя по всему, Ангола, Мозамбик и Южная Африка еще надолго останутся полем деятельности для наемников. Более того, следует ожидать, что многие из этой категории людей снимут военную форму и сядут рядом с шейхом Кувейта в качестве советников, консультантов и экспертов. А может быть, и в качестве сотрудников правительства шейха Катара или в нашей собственной стране.

Почему же Европа сталкивается с такими проблемами? Я думаю, всё это – авантюризм, бунт против людей и законов, преступления в мыслях и действиях – побочные эффекты мобилизации человека на службу машине. Основной продукт машины – западные промышленные товары, а сопутствующий побочный продукт – неизбежная мобилизация. Это обязательный атрибут машины, условие ее работы и последствие этой работы. Подчиняться машине, строиться в ряд на фабрике, приходить и уходить точно вовремя, всю жизнь выполнять изнурительную однообразную работу становится второй натурой любого человека, имеющего дело с машиной. Единообразие на фабрике естественно приводит к единообразию в партии, в союзе, а отсюда – к единообразию в казарме. Воинственность – третья природа того, кто работает с машиной.

Итак, единообразие на заводе приводит к единообразию в партии и в союзе, а затем – к единообразию в казарме, то есть на службе у машины войны. Какая разница? Машина есть машина. Одна выпускает бутилированное молоко для детей, другая – минометные мины для детей и взрослых. Стандартизация поведения, одежды и мысли на службе у машины (Чарли Чаплин снискал такую популярность, мы так высоко его ценим благодаря тому, что он первым заметил опасность: люди, как бараны, идут на убой к машине), потом – в союзе, клубе, партии, а затем – в казарме. Стандартизация мысли и одежды неизбежно ведет к черным и коричневым рубашкам, в итоге западные нации каждые двадцать лет приходят к кровопролитию, а весь мир – к войне. Такие памятники оставляет за собой эта цивилизация. Воинственность (оставим сейчас в стороне то, что она вызвана расширением производства и необходимостью поиска новых рынков сбыта) перенимает все приемы и подходы у машины. У машины, которая сама есть продукт прагматизма, сциентизма, позитивизма… Можно было бы добавить и другие «измы». Сегодня даже дети знают, что когда машина достигает этапа перепроизводства и обретает силу экспортировать свою продукцию, то ее владельцы (корпорации) начинают военные действия против конкурентов с целью монополизировать экспортные рынки[248].

В западном демократическом обществе партии – собрания для излечения меланхолии у неуравновешенных и не вполне здоровых людей, которые – в силу ежедневной мобилизации ради машины, того, что вынуждены ежедневно вставать и точно в срок приходить на работу, не пропускать поезд и т. д., – потеряли возможность проявлять собственную волю. Фашистские партии и другие группы, радикальные по программам и образу действий, прилагают громадные усилия для того, чтобы помочь болезненному душевному состоянию таких людей: от выбора для своих знамен самого красного из красных цветов, использования в качестве символов орлов, львов, тигров – вот варварские тотемы XX века – до детально проработанных ритуалов инициации, принятия в свой круг и, наоборот, исключения из него. Вспомним странные формы поведения членов этих партий. Во всём этом просматривается и первопричина этих болезней, и способ их излечения или профилактика обострения. Таковы проблемы развитых стран Запада и пораженного машиной западного человека, над решением которых бьются их собственные мыслители.

А что же мы? Мы не имеем понятия о демократии и машине, однако же по приказу создаем партии и политическую среду. Вместо того чтобы сначала подвергнуться регламентации ради машины, а затем быть переданным соответствующей партии и обществу (демократия), после чего попасть в военные казармы, мы начинаем с конца. Мы сначала приучаем себя к казарме (которая, кстати, для войны непригодна, разве что для уличной), к ровному строю и единообразию, чтобы таким образом подготовиться к приходу машины (чтобы машина не столкнулась у нас с серьезными помехами). Такое описание ситуации в Иране – самое щадящее, на которое я способен. Запад прошел путь от машины и технологии к регламентации, к партии, к казарме и войне. Мы – в точности наоборот: от казармы и подготовки к уличным войнам до выравнивания строя, затем – до вступления в партию и затем – до состояния машинной прислуги. В таком направлении мы движемся.

Запад в период колониального освоения Востока, Азии, Африки и Южной Америки находился в одном состоянии, а сегодня находится в другом. Западный человек XIX века, явившийся в эти части света следом за первыми произведенными машиной товарами, обладал свободой инициативы. Он помыкал ханами, эмирами и правителями. Ему подчинялись и у него просили позволения. Его посольство предоставляло в Тегеране убежище деятелям Конституционной революции. В Ширазе любой дом, над которым был поднят его флаг, становился неприкосновенным укрытием для сторонников Кавама и кашкайцев[249]. Но сегодня даже в Конго племенные вожди говорят о национализации нефти; развивающиеся страны усвоили уроки Суэцкого кризиса и сахарных компаний на Кубе. Восток научился узнавать иностранца в любой одежде и перестал быть ему дружелюбным гидом; соответственно, и западный человек сменил личину. Он ведет себя по-новому, чтобы не быть узнанным. Если в начале колониальной эпохи он являлся в Азию и на Восток как хозяин или «саиб», а его жену называли «мемсаиб», сегодня он – советник и консультант под эгидой ЮНЕСКО. Исчез пробковый шлем и поменялись костюм и привычки, но миссия его осталась той же или изменилась незначительно. Нам на Востоке, в Азии, еще предстоит осознать то, что западный человек уже понял: во второй половине XX века невозможно перевернуть календарь на двести лет назад.

Помимо господ-колониалистов Запад иногда привозил в своем караване деятелей искусств: художника Гогена или писателей Джозефа Конрада, Жерара де Нерваля, Пьера Лоти, позднее – Андре Жида и Альбера Камю; каждый из них был очарован красотой и свежестью какого-либо из уголков Востока, а затем потряс до основания западные критерии в жизни, искусстве или политике. Гоген пересмотрел саму сущность света и цвета и представил их Европе на своих полотнах, тем самым встряхнул темную и мутную живопись фламандской школы, а эксперименты Пикассо и Дали оказались заранее устаревшими. В 1934 году Андре Жид разоблачил коррупцию конголезских компаний, специализирующихся на слоновой кости и золоте («Путешествие в Конго»), а Андре Мальро открыл для мира цивилизацию Юго-Восточной Азии (кхмерскую), которая по времени сильно опередила четыре колонны Римского форума и афинский Акрополь[250]. Другие в поисках иного образа жизни обнаруживали на Востоке, в Азии и Южной Америке удивительные миры, о которых в Европе, замкнувшейся в четырех стенах, ничего не слышали. Или джаз – чернокожий американец, ревущий и рычащий под небом Нью-Йорка, – тот же самый африканец, которого однажды в качестве раба привезли прислуживать новорожденной американской аристократии. Когда-то он участвовал в становлении западного капитализма, сажая хлопок в Нью-Джерси и Миссисипи, а сегодня его труба и барабан сотрясают своды Карнеги-холла. Вот-вот он появится и в готических церквях, в которые до Второй мировой войны пускали лишь Баха и Мендельсона.

В начале колониальной эпохи Запад, подобно пиявке, лишь пил кровь Востока (слоновая кость, нефть, шелк, специи и другие материальные богатства), но постепенно осознал, что на Востоке есть и духовные богатства, те, на которых стоят университеты и лаборатории. На материалах, собранных в нашей части света, они основали антропологию, мифоведение, диалектологию и тысячи других «логий». Сегодня изучение духовных ценностей Востока, Азии, Африки и Южной Америки становится едва ли не главным занятием западного интеллектуала. В скульптуре он подражает африканскому примитивизму, в музыке испытывает влияние джаза, в литературе – влияние Упанишад, Тагора, даосизма и дзен-буддизма. Так кто же такие Томас Манн или Герман Гессе? Что такое – в итоге – экзистенциализм? Разбивать японские сады, подавать индийские блюда и пить чай по-китайски сегодня умеют даже не вполне оперившиеся западные юнцы.

Отступление Запада к ценностям Востока и Африки в изобразительном искусстве, литературе, быту и морали (что, с одной стороны, свидетельствует об отчуждении Запада от собственной среды, собственных искусств и обычаев или, по крайней мере, усталости от них, а с другой стороны, отражает глобализацию искусства, литературы и культуры) постепенно распространяется и на политику. И не кажется ли вам, что после того, как Запад обратил внимание на искусство Востока, наступила очередь обратить внимание на политику Востока? Думаю, дело обстоит именно так. Этого требует бегство от машинзадеги. Страх перед ядерной войной не оставляет другого выбора.

Мы, пораженные Западом, отказываемся изучать собственную музыку, называем ее бессмысленным треньканьем и одобрительно высказываемся о симфониях и рапсодиях. Мы совершенно невежественны в области иранской живописи – как фигуративной[251], так и миниатюрной; вместо ее изучения мы подражаем западным биеннале и рассуждаем о фовизме и кубизме. Мы отвернулись от иранской архитектуры, характеризующейся выверенной симметрией и наличием таких элементов, как пруды и фонтаны, сады, подвальные помещения с богатой отделкой, в которых пережидают жару, крытые бассейны и водохранилища, залы с витражными окнами, резными ставнями и жалюзи. Мы закрыли зурхане и забыли про чоуган[252]. На Олимпийских играх, где основное соревнование – марафон, нас представляет команда из четырех борцов. А не пора ли вспомнить, что сам «марафон» – аллюзия на разгром того негодяя времен Деция[253], о котором до сих пор многое неизвестно, в том числе и то, зачем он вообще повел армию отсюда на тот край света[254].

Почему бы народам Востока не очнуться и не осознать, какие богатства им принадлежат? Почему, под предлогом того, что машина возникла на Западе и мы вынуждены ее принять, мы должны принимать и все остальные западные стандарты в жизни, словесности и искусстве? Почему в качестве символа ЮНЕСКО избраны ионические колонны Акрополя, а, допустим, не крылатый бык ассирийцев и не колонны Карнакского храма в египетском Абу-Симбеле? Почему бы восточным народам не предложить свои идеи для международных событий, например, на Олимпийские игры – свои виды спорта: танцы, стрельбу из лука, йогические упражнения?

Еще одна проблема западных обществ – помимо того, что они превратили человека в послушного и внушаемого слугу машины – состоит в том, что они создают культ «сборных героев», подобно существующим сборным домикам. Это явление хорошо заметно по кинозвездам и астронавтам. Логика понятна: если вы уподобили людей друг другу, так что никто не стоит выше остальных, вам придется время от времени разбивать это единообразие с помощью специально сконструированного гиганта, дабы показать, что не одна только унылая посредственность существует в мире. Соответственно, так же как компания Ford ежегодно отправляет заявку в американские университеты на определенное количество инженеров-механиков и инженеров-электриков, так и киностудия выпускает героев согласно плану.

Когда-то акт мужества (одна из четырех добродетелей по Платону) был личным поступком, а не заранее спланированным мероприятием. Человек становился героем, и его воспевали поэты. Но сегодня киностудия заказывает актеру изобразить некий легендарный акт героизма для фильма и затем тратит фантастические суммы для рекламы этих героев, их жизни, их браков и разводов, похищения их детей, их участия в борьбе черных и белых, их ночных танцев с королевой красоты и так далее. Эта деятельность начинается за год или за два до появления фильма: газеты, радио и телевидение сообщают о нем, новости долетают до Тегерана, Сингапура и Хартума. А потом приходит время собирать урожай: фильм выходит на экраны в пятнадцати мировых столицах с участием ведущих общественных деятелей в рамках одной гала-премьеры. В результате ряды героев экрана пополнились еще одним. А это значит, что настоящий легендарный герой был обескровлен и лишен достоинства и правдоподобия.

Другой пример искусственных героев – астронавт. Еще вчера его всерьез не принимала даже собственная жена (если он женат), а сегодня он суперзвезда. Между тем ученые и конструкторы, которые проектируют ракеты и создают топливо для космических полетов, живут в полной анонимности, как в России, так и в Америке, поскольку их работа и даже само их существование являются военной тайной. Но тот, кто пилотирует ракеты, не засекречен. Он является орудием для оболванивания населения. Он – трещина на ровной плоскости посредственности, которой является жизнь народных масс; он зажигает в их душах надежду: «Да, и ты можешь стать астронавтом». Сколько будет фотографий и репортажей, и почтовые марки, и поздравления, и грубая лесть! Мы забываем о том, что астронавт – такой же человек, как другие, быть может, чуть более храбрый или удачливый: ведь мы не знаем о тех, кто погиб в космосе, это тоже военная тайна! Но не кажется ли вам, что во время космического полета этот человек превратился в вещь или лабораторного кролика? У него отняли человеческую сущность! Господа не скрывают, что такой-то астронавт «готов пожертвовать жизнью во имя человечества». А я скажу: «Во имя техники». Было время, когда Авраам готов был пожертвовать сыном во имя Бога, а теперь человеком жертвуют во имя машины и технологии. И сопровождается это столь громкой рекламой, что целые толпы в деревнях от Сибири до Аляски записываются в очередь, чтобы тоже пожертвовать собой. Разве это само по себе не является бегством от посредственности, которую навязывает машина? Именно так: это – новейший результат наступления машины на человечность!

Первоначально космические ракеты на Востоке описывали сатирически. Мы читали о том, что Иса из-за иголки застрял на четвертом небе, но теперь ракеты пронзили все семь[255] и так далее. Эта сатира призвана была сокрыть тот факт, что небеса перестали быть обиталищем ангелов, сделались материальными. Посвятивший себя машине человек победил даже небо… Но забывали, что в космических полетах людям с их униженной человечностью предшествовали собаки и обезьяны. В индустриальных странах сегодня дискуссии идут уже не вокруг того факта, что машине требуются послушные работники с определенными характеристиками. Речь идет уже о том, что благодаря человеческим жертвам машина вообще выработала новый тип существ, послушных до степени животного, полностью лишенных человеческих качеств. Вот, например, новость о том, что женщина-астронавт вышла замуж за молодого коллегу; вот она забеременела, вот космическая пара стала гордыми родителями – но между строк я улавливаю насмешку над человечеством. Игру с самой сутью человека. Прагматизм и сциентизм так усилили позиции, что возможны и жестокие опыты над человеческими существами, вроде тех, которым подвергают мышей, заставляя их размножаться в неволе, чтобы исследовать их потомство. Так и человека исследуют на предмет того, может ли он иметь детей в условиях космоса. А что дальше? Вот в чем вопрос!

Таковы проблемы развитых обществ. Но у нас нет машины, мы не передовое общество, и не подвержены последствиям описанных выше проблем, и не обязаны производить ни послушных, внушаемых людей, ни искусственных сборных героев – зачем же мы производим тех же самых выдуманных героев? А ведь мы делаем это, когда вручаем наши премии, когда избираем депутатов в меджлис или когда выбираем жителя села, чтобы он декламировал стихи на церемонии. Хуже того, мы читаем на первой же странице официально утвержденной образовательной программы о необходимости «воспитать сбалансированного человека» и тому подобные глупости. Конечно, можно воскликнуть, что это очередной симптом гарбзадеги. Но разве достаточно только назвать болезнь?

Настоящая программа, достойная нашей системы образования, должна состоять в поиске тех выдающихся личностей, которые в условиях общественного смятения (вызванного кризисом гарбзадеги) способны куда-то привести наш караван. Роль нашей системы образования не может и не должна сводиться к воспитанию одинаковых, послушных и обезличенных существ, которые смиряются с ситуацией и встраиваются в нее. Особенно для нас, переживающих кризис переходного периода, важно воспитывать людей принципиальных, способных возвыситься над собой и пожертвовать собой, – тех самых людей, на которых популярная психология наклеивает ярлыки асоциальных, упрямых, неконструктивных и несбалансированных. Но только они могут выдержать давление переживаемой нами трансформации и излечить нас от болезни, описываемой в этой книге.

В нашей истории бывали эпохи (во времена династий Каджаров, Сефевидов и более ранние), когда образование было уделом аристократии и нацелено на воспитание правителей[256]. Обучение подгоняли под нужды правящего аппарата и не распространяли за пределы узкого круга. И сегодня страной руководит, вопреки требованиям века, небольшое число феодалов: это аристократы, придворные льстецы и так называемые двести семей[257]. Эти руководители – приказчики, выполняющие волю иностранных держав, однако сегодня возможности для получения образования резко расширились и появляется громадное количество выпускников, способных к административной работе. Это кандидаты в новые лидеры. Какими бы ни были остальные особенности нашей образовательной системы, ее плюсы и минусы, но ежедневно она увеличивает армию недовольных, которые учились на управленцев, но не могут ими быть, так как не имеют связей с политической и финансовой элитой, не принадлежат к двумстам семьям и не входят в число крупных владельцев движимого имущества.

С каждым днем увеличиваются ряды тех, кто получил образование в школах, в университетах, в Европе. Расширяются возможности создания интеллектуальной среды, но правящий аппарат страны с каждым днем становится всё более закрытым и монополизированным, а САВАК ужесточает проверки. Что делать с этим противоречием? Получается, что наше время – время усиления социальной напряженности. В такой ситуации воспитывать уравновешенного и послушного человека и тормозить все непокорные творческие силы общества есть наиболее опасный и удушающий шаг, который можно было бы предпринять. Наши власти осуществляют этот шаг с помощью САВАК и армии, с помощью сегодняшнего Корпуса просвещения и завтрашнего Корпуса здравоохранения.

В наше время образование и национальная политика должны определить противоречия и несоответствия: различия между поколениями, классами и типами мышления. Мы должны по меньшей мере знать, какие проблемы стоят перед нами, тогда найдутся и пути их преодоления. Роль образования состоит в том, чтобы сломать стену, которая окружила центр управления страной и блокирует доступ к нему, сделала его монополией. Я говорю о демократизации власти и о том, чтобы лишить монополии на нее того или иного человека или семью. Более ясно выразиться я не могу. Задача образования – снести все преграды на пути прогресса и развития, в том, чтобы усилить ту сторону интеллектуального, фактического и человеческого уравнения, которая принадлежит будущему, а не ту сторону, которая движется к упадку или не имеет отношения к сегодняшнему дню. Система образования и власть должны использовать молодые и энергичные силы в качестве рычага, чтобы взломать фундамент старых построек и из их материала начать строить другой мир.

В нынешнюю эпоху преобразований нам нужны люди с характером, энергичные и одаренные специалисты – не пораженные Западом индивиды, которых я описал. Нам не нужны мешки, набитые информацией, якобы мастера на все руки, которые ничего не умеют. Не нужны те, кто только добродушен и уступчив, покладист и послушен и подобен ангелам. Именно такие люди до сих пор писали нашу историю, и нам достаточно.

Западу повезло: после того как закончили работу энциклопедисты, он перестал нуждаться в описанных мной пресмыкающихся. Не нужны стали эрудиты и первые учителя, ходячие кладези информации. Пришло время разделения труда и специализации. Но тому специалисту, которого воспитывает Запад, не хватает характера. Именно в этой точке мы должны начать. То есть воспитывать специалистов с характером. Способна ли на это наша образовательная система? А если нет, то почему? В чем ее недостаток? Нужно идентифицировать проблему и устранить ее.

Если на Западе, в силу неумолимой логики техники (и капитализма), то есть машинзадеги, специалисты заменили людей с характером, то мы, повинуясь логике гарбзадеги, заменили как специализацию, так и характер цинизмом. А также воспитанием пораженного Западом индивида. Наши школы и университеты, вся наша образовательная система, то ли сознательно, то ли повинуясь давлению эпохи, воспитывают только таких людей и снабжают ими руководство: пораженных Западом, без опоры под ногами, лишенных веры в саму возможность веры. У них нет партийной принадлежности и нет надежды на будущее человечества, нет ни традиций, ни суеверий. Они всему предпочитают вульгарное эпикурейство. Они коррумпированы и одурманены развратом. Они сосредоточены на низменных чувствах и прочих телесных удовольствиях. О завтрашнем дне они не заботятся, живут сегодняшним. Всё это лишь усугубляется радиопередачами и прессой, учебниками, закрытыми лабораториями, пораженной Западом властью, вывернутым мышлением тех, кто возвращается из Европы, и зацикленностью на «Калиле и Димне» литературных гробокопателей. Между тем наши правительства, которые, несмотря на всю их власть, не могут даже создать пристойного прикрытия для ситуации, а только пытаются оболванить и опьянить народ, обрушивают на его головы каждый день новые катастрофы. Каким бы ни был характер этих катастроф, они связаны с тремя видами меланхолии:

1. Меланхолия величия. Маленькому человеку внушают, что он велик потому, что связан (это ложь!) с великими общими свершениями: с величием националистических демонстраций, помпезных празднеств, с обветшалыми триумфальными арками, с драгоценными камнями Национального банка, с красивой упряжью лошадей и красивой униформой их всадников, с бахромой на мундирах армейских начальников, с громадными зданиями и еще более громадными плотинами (много сказано о том, какая немыслимая часть национального богатства потрачена впустую на их строительство), – в общем, со всем, что привлекает внимание маленького человека и убеждает в величии.

2. Меланхолия бахвальства национальной историей. Хотя этот комплекс проистекает из предыдущего, он в большей степени нацелен на уши. Вы в основном слышите этот тип меланхолии: ослиное самовозвеличение с многочисленными ссылками на Дария, Кира и Рустама льется из каждой радиоточки страны, а оттуда перекочевывает в публикации. Эта меланхолия наполняет уши. Вам приходилось наблюдать за тем, как усталый молодой рабочий идет темной ночью по безлюдной улице? Он обычно напевает себе под нос, поскольку боится остаться в одиночестве. Он наполняет уши собственным голосом и этим прогоняет страх. Точно такую же функцию выполняет радио. Оно включено везде, чтобы создать шум и заполнить уши.

3. Меланхолия постоянной борьбы. Вы создаете каждый день нового врага для несчастного народа; вы накачиваете новостями о нем радио и прессу, чтобы напугать народ и еще глубже вогнать его в состояние мрачной задумчивости. Вы делаете людей благодарными за то, что они имеют. Эта постоянная борьба принимает множество форм. Сегодня разоблачают заговор партии «Туде»[258], завтра начинают войну с опиумом, послезавтра – с героином; затем обостряется ситуация вокруг Бахрейна или спор с Ираком о Шатт-эль-Арабе[259]; затем кого-то похищают; затем в сердца людей сеют страх перед САВАК.