Теперь давайте посмотрим на современный Иран сквозь призму образования – именно с такой точки зрения я всегда смотрю на общество.

В области образования мы похожи на дикую траву. Вот земля; семечко принесено ветром или птицей; прошел дождь, и что-то вырастает. Растительная жизнь – это игра случая и стихий. Так возникают и наши школы, их строят по самым разным причинам: чтобы поднять цену земли вокруг школы; чтобы прославиться; чтобы разбойник мог искупить вину, точнее, потратить часть тех денег, которые он украл в период смуты; как результат благочестивых устремлений жителей деревни; в качестве пожертвования трети собственности покойного в вакф[220]. Когда школа построена, к ней протягивается хрупкая веточка образовательной системы. Начинаются беготня и суета. Никакого предварительного планирования. Не учитывается, какая именно школа нужна в данной местности, а какая будет учить ради учебы. В системе образования у нас по-прежнему мыслят категориями количества.

Конечная цель иранского образования – это производство людей, пораженных Западом. Выпускникам под видом аттестата или диплома выдают ничего не значащую бумажку; без нее не примут на работу, а работа для них – это сидеть в конторе. Школ у нас великое множество, они функционируют бессистемно: есть религиозные, исламские, итальянские, немецкие. Есть школы, выпускающие полурелигиозных людей, и школы, выпускающие студентов-религиоведов; технические училища и профессиональные училища; другие многочисленные типы. Но нет единого реестра. По какой причине возникли эти школы? Кого они готовят? И чем занимаются их выпускники через десять лет после выпуска?

Само по себе разнообразие, в смысле разделения труда и как ответ на палитру вкусов и дарований народа, полезно и является вершиной свободы. Но наши школы разнообразны в силу дикого произрастания. Зерна попадают в разную почву и дают разные всходы. Государственные школы отличаются от негосударственных, как небо от земли, так же как тегеранские школы – от провинциальных. Программы могут быть одинаковыми, учителя – похожими, но в одном классе учатся двадцать пять человек, в другом – восемьдесят. Программы не опираются на традиции, не учитывается культура прошлого; нет ни этики, ни философии; никакого понятия о литературе; никак не связаны вчера и завтра, дом и школа, Восток и Запад, коллективное и индивидуальное. Может ли наша полумертвая традиция создать программу? Может ли фундамент разрушенного дома служить фундаментом для школы?

Примерно двадцать тысяч наших выпускников в год – это материал для будущих беспорядков, комплексов, кризисов, а возможно, и восстаний; это люди без веры, без вдохновения, безвольные орудия власти, приспособленцы, трусы, неумехи! Возможно, поэтому в последние десять лет нечто вроде возрождения переживают исламские школы. В них не боятся учеников из семей со строгими религиозными традициями, не затронутых ядовитым дыхание гарбзадеги. Но что толку? Религиозная традиция на свой лад тоже приводит к окаменению учеников. Тем более что сама проблема – противостояние религиозности или нерелигиозности, образованности и необразованности – ограничивается лишь городами.

Посмотрим на деревни: из пятидесяти тысяч сельских общин в стране по меньшей мере в сорока тысячах до сих пор нет школ[221]. Иногда хочется пожелать, чтобы там, где они есть, их не было, в таком случае катастрофа и условия везде были бы одинаковыми. На сегодняшний день у катастрофы тысяча проявлений и все разные. Проблемы с учебниками, нехватка учителей, переполненные классы, разнобой в возрасте, сообразительности, языке и вероисповедании среди учеников; проблема с профессиональными навыками или с отсутствием таковых у учителей; школы похожи на могилы; неясность статуса физкультуры и музыки. И важнее всего – отсутствие цели в образовании и хаос в учебных программах.

До сих пор непонятно, зачем ходить в начальную и среднюю школу, с какой целью, для приобретения каких навыков? А в старшие классы средней школы? А в университет? Университет должен быть центром самых живых и передовых исследований в точных науках, в технике, в словесности. У нас есть Тегеранский университет, Национальный университет, университет в Ширазе, в Хорасане, в Джундишапуре и так далее. Национальный университет – это витрина пораженных Западом интеллектуалов, которые вернулись из Европы и Америки и настолько предвзято относятся к якобы отсталому и окаменевшему Тегеранскому университету, что добились высочайшей поддержки и открыли учреждение для себя. Но я не могу назвать их учреждение словом «университет».

Поговорим о региональных университетах и вузах. Пишевари[222] организовал Университет Тебриза в знак независимости Азербайджанской республики; он действовал на основании Закона о региональных и провинциальных ассамблеях (Кануне анджуманхайе аялати ва велаяти), о котором мы с тех пор ничего не слышали. Когда сепаратизм в Азербайджане пошел на спад, правительство увидело, что невозможно без возбуждения ненависти уничтожить этот последний остаток автономии. Но и сохранить его не могли, так как он был наследием «Димукрат фиркаси»[223]. «Что же нам делать? Давайте создадим университеты и во всех остальных провинциях». Так появились региональные университеты. По крайней мере, нашлась работа для всех вернувшихся из Европы кандидатов в профессора. Но чем должен заниматься такой университет? Какая специализация должны быть у него? Какую специализацию может поддерживать климат той или иной провинции? Какой из них работает лучше, а какой хуже? Кого они выпускают? Лишь Всевышний знает, когда будут получены ответы на эти вопросы.

Что касается Университета Тегерана: при всей его почтенной значимости, при утерянных традициях и урезанной независимости, он всё-таки должен был, казалось, оставаться центром наиболее живых, передовых и уникальных исследований, каким был когда-то. Но так ли обстоит дело? Университетские специализации, связанные с прикладной наукой, техникой, с машиной (колледжи прикладной науки), выпускают в качестве наиболее квалифицированных специалистов не более чем хороших ремонтников для западных промышленных товаров. Нет оригинальных исследований, открытий, изобретений, решений, а есть только специалисты по ремонту, по запуску техники, пользователи западных машин и промышленных товаров, специалисты по расчету сопротивления материалов и прочему пустословию. Те редкие примеры истинно научных отечественных исследований проводятся в Институте Рази[224] и Институте Пастера[225]. Я не знаю, следует ли их считать частью Университета и Колледжа сельского хозяйства, а может быть – Министерства здравоохранения, а может быть – центрального Института Пастера в Париже. Наша Школа медицины также не слишком отстает от других медицинских вузов мира. Но я сразу должен добавить, что этими успехами мы обязаны очень высокому уровню смертности в нашей стране. Один мой друг, врач, изучал медицину в Париже. Там обсуждали локальную болезнь, которая называется алеппский прыщ (пендинская язва). Но как ни старались французский профессор и его ассистенты найти кого-либо, страдающего от этого заболевания, им это не удавалось, пока, наконец, мой друг не указал на свое лицо с заметными последствиями этого недуга. Решили, что этот эффект на коже представляет собой допустимую презентацию. Но у нас – только Господь знает, сколько неопознанных трупов проходит через руки студентов-медиков! Я убежден, что студент-медик в Тегеране, Ширазе и любом другом иранском городе гораздо более опытен в препарировании и хирургии, чем его коллега из Европы и Америки; эта сильная сторона иранских студентов-медиков обусловлена нашей слабостью, состоящей в высокой смертности.

Университетские подразделения, не связанные с прикладными точными науками, занимаются либо искусством и словесностью (например, Колледж изящных искусств и Колледж словесности – в Тегеране и провинциях), либо вопросами ислама и иранской культуры; в том числе проводят научные исследования. Колледж изящных искусств, отвечающий лишь за две области (живопись и архитектура), является единственным высшим учебным заведением, которое обучает искусству – если ему можно обучить. Беглый взгляд на стены художественных галерей, которые сейчас открываются, и прогулка по соответствующим улицам позволяют понять уровень этих художников[226]. За редкими исключениями вся их работа сводится к потреблению красок, холста, стекла и металла – то есть опять же западных товаров. Очень редко встретишь иранских художников и архитекторов, которые не подражали бы Западу, работы которых отличали бы подлинность и оригинальность; таких художников, которые добавляли бы в копилку достижений человечества. Дело дошло до того, что мы импортируем из Европы критиков, чтобы они оценивали работу наших художников.

В колледжах словесности не только игнорируют литературу в ее истинном, общемировом смысле, но и не обращают внимания даже на современную персидскую литературу. В этих учебных заведениях всё еще царят принципы покойного Аббаса Экбала[227], утверждавшего, что изучать, разбирать и оценивать можно только произведения, которым не менее ста лет. В итоге такого подхода к литературе мы воспитываем исключительно гробокопателей. Соответственно, колледжи словесности должны стоять в одном ряду с теми подразделениями, которые изучают исламское право и исламские науки, а также традиционную иранскую культуру, то есть их можно приравнять к факультетам права и философско-богословским факультетам.

Исламские школы, раз уж мы их упомянули, считают, что могут остановить наступление безверия, на самом деле являющегося симптомом гарбзадеги, одним лишь изучением религии и пропагандой религиозных принципов. Подобные им колледжи словесности, права, религиозных и философских исследований полагают, что могут противодействовать этой опасности, укрывшись в арабистике, исследовании старинной изящной словесности, путей передачи знания и традиций. Огромные усилия, например, Колледжа словесности, в котором так много эрудированных профессоров, тратятся на выкапывание гробов, на погружение в седую старину, на изучение цепочек передачи традиций. В этой разновидности учебных заведений мы видим, с одной стороны, прямую реакцию на гарбзадеги (бегство к древним текстам, древним личностям и к мертвым литературным памятникам), а с другой стороны, вопиющий и безобразный признак гарбзадеги, в том, как эти профессора полагаются на мнения востоковедов.

Типичный преподаватель этих колледжей – традиционно мыслящий, образованный, усидчивый, погруженный в вопросы литературы и права и в исламскую и иранскую культуры, – когда видит сметающий всё на своем пути натиск Запада и западной техники, полагает, что, чем сильнее он опирается на «Калилу и Димну»[228], тем лучше он защищает нашу культурную идентичность. Потому-то в последние двадцать – тридцать лет работа этих колледжей не оказывала никакого влияния на общество и легко затмевалась и подавлялась теми, кто вернулся из Европы. Конечно, можно поблагодарить Бога за труды этих почтенных востоковедов: они написали по целой энциклопедии на тему «Илахи-наме»[229] и по словарю на тему «Риш-наме»[230]; они дали людям, боготворившим «Калилу и Димну», богатую пищу для обсуждения субстанции и акциденции, тварного и вечного, принципа невиновности и так далее. За очень редкими исключениями выпускники этих колледжей за последние двадцать – тридцать лет становились видными учеными, хорошо знающими языки и «науку о мужах»[231]; это добросовестные работники, которые успешно пишут примечания к чужим трудам, разрешают сложные проблемы языка и истории, умеют определять, у каких могил нет хозяев, а у каких великих деятелей нет могил; они исследуют тайны суры «Пчелы»[232] и разбираются в цитированиях и заимствованиях Зейда у Амра[233] тысячелетней давности; наконец, они пишут трактаты о поэтах X века хиджры, которых можно пересчитать по пальцам рук. Хуже всего то, что большинство из них становятся учителями литературы, начальниками в образовательной системе или гражданскими судьями. Да будет благословенна эта последняя группа, усилившая Министерство юстиции в целом и идею независимости судебной власти в частности; эти люди хорошо умеют отличать правду от лжи, если условия позволяют. Но что же с остальными? В конечном итоге, получили ли мы от них пользу или только глубже погрузились в гарбзадеги?

Все эти профессора и их старательно обученные студенты заткнули уши и, подобно семи отрокам[234], так глубоко ушли в пещеру текстов, вариантов и спорных мест, что даже рев машины их не разбудит. Кажется, они заткнули уши текстами, дабы спастись от самого отвратительного в мире звука. Наступление иностранных языков день ото дня сильнее подрывает позиции родного языка, так что хорошее владение им становится всё менее нужным. Перебежчики в стан точных наук и техники еще более ослабляют ряды словесников-патриотов. И в такой ситуации национальные центры словесности, права и образования, почти все соответствующие колледжи спрятались в коконах старых текстов и удовлетворились подготовкой педантов, подобным же образом духовенство укрылось в коконе фанатизма и паралича и ничем не отвечает на агрессию Запада. Духовенство озабочено сомнениями по поводу двух или трех ракятов молитвы, вопросами ритуальной чистоты или скверны; аналогично, центры иранской, восточной и исламской словесности ведут дебаты о том, нужна ли декоративная буква «бе» и следует ли отражать на письме немую букву «вав»[235]. Те, кого изгнали из мира важных вещей, цепляются за частности. Ваш дом унес бурный сель, или его разрушило землетрясением, а вы роетесь в обломках, чтобы найти дверь и на ней, как на носилках, отнести на кладбище гниющий труп родного человека.

Обсуждая вопросы университетского образования, мы сталкиваемся еще с одной важной проблемой, а именно – с толпами вернувшихся из Европы и Америки, каждый из которых претендует как минимум на должность в министерстве, а вместе они образуют костяк наших образовательных учреждений. Каждый из этих людей, получивших западное образование, для нас, несомненно, – приобретение, такое же, как непарный башмак в пустыне. Давайте присмотримся. В какой мусор превращаются эти вернувшиеся из-за границы люди, отыскав должность и закрепившись на ней! Для настоящей работы у них нет ни энергии, ни компетенции; они холодны и отличаются диктаторскими замашками. И они искренне сами себя считают за ничто рядом с задающими тон западными советниками и консультантами.

Хотя принято думать иначе, но чем больше армия этих вернувшихся с Запада, тем на меньшее они способны и тем больший хаос они вносят в принявшие их иранские учреждения. Ведь никто не планировал отправлять этих юношей на Запад. Никто не рассчитывал, какую специальность и какую технологию они будут там изучать, они ехали, выбрав часть света и то, какой опыт будут получать, на свой вкус. Вернувшись, они вливаются в ту или иную группу себе подобных, и становится очевидно, как сильно они отличаются друг от друга и как сложно им чего-либо добиться. Сравните иранца, получившего образование во Франции, с тем, который учился в Англии, Германии, Америке: каждый по-своему настраивает инструмент и играет свою мелодию.

Но здесь я добавлю следующее: если у меня и теплится надежда на будущее иранских интеллектуалов, то она связана именно с разнообразием их европейского образования, с тем, что они изучали разные области знания в разных местах. Это источник богатства иранской интеллектуальной среды. Посмотрите на Индию: как одинаково по-английски ведут себя их интеллигенты, получившие образование в Оксфорде! Наши юноши в текущих условиях похожи на красивые тюльпаны, нарциссы и гиацинты, которые мы в виде луковиц закупаем в Голландии и выращиваем в тегеранских теплицах. Когда они зацветают, мы покупаем для них очень дорогие горшки и дарим друзьям и знакомым, они ставят их в жаркую комнату на солнце, где цветы эти продержатся неделю, не больше. В цветочной корзине нашего общества они быстро вянут в нашем климате. Если нет, то они выцветают до оттенка остального общества. Хотя пропаганда делает всё, чтобы описать райские условия, которые якобы ждут у нас возвращающихся с Запада, я не верю в их существенный вклад во что-либо, так как для этого нет подходящей среды. Кто подготовит для них эту среду? Ведь у нас – лютые холода, а это может сделать лишь тот, кто и сам жарился в печи, а потом привык к нашему леднику.

Второе соображение. Большинство этих юношей во время жизни в Европе и Америке и в подражание тамошней среде усвоили идею свободы. Они создают студенческие союзы. Они очень часто горячи и чрезвычайно активны. У них есть опыт прокламаций и акций, демонстраций и публикаций. Но вот они вернулись, и их привязали к пахотному быку, и все те миры забылись. Возможно, уход юности сам по себе сопровождается угасанием пламени, сам по себе становится причиной беспамятства. Но не в том ли дело, что правительство наше не поощряет свободолюбивых речей и не предоставляет пространства для соответствующих действий? Я слежу за многими юношами, вернувшимися с Запада, и «перебираю» их, как бусины на четках: все они устроились в уголке и удовлетворились тем, что сумели ухватить. И не поверишь, что когда-то они обладали темпераментом борцов за свободу. Многие оправдываются домом, женой и детьми, особенно если жена – европейка.

Третье соображение. Многие мужчины возвращаются с европейской или американской женой, но лишь немногие женщины – с западным мужем. Это создает дополнительную проблему. В нашем обществе происходит крушение традиционной иранской семьи, состоящей из мужа и жены примерно одинаковой крови и воспитания, и, несомненно, в этом свою роль играет дурной пример этих смешанных полузападных семей. К таким молодым людям относится поговорка «слуга двух господ»[236], эти смешанные браки – прямое следствие гарбзадеги. Внутри семьи у этих молодых людей возникает много проблем, решением которых они озабочены до такой степени, что энергии для решения проблем внешних (то есть общественно значимых) не остается. Можно выделить немного, две-три, разновидности таких молодых людей:

1. Выходцы из бедных семей, которые с трудом собрали средства на учебу в Европе. Для представителей этой группы европейская или американская жена становится способом оторваться от корней, которые уже сковывают «высокого господина», получившего западное образование. Страшные последствия таких браков очевидны[237].

2. Те, кто взял европейскую супругу, чтобы избежать закостенелых и очень материально затратных и обременительных обычаев, связанных с браком в Иране. Они возвращаются с квалификациями, степенями, знанием европейских языков и видят, что никаких особых требований к женитьбе в Иране не предъявляют, то есть они напрасно женились на европейке (вышли замуж за европейца). Как только они начнут сравнивать свое положение с положением соотечественников, последствия будут очевидными.

3. Молодые люди (любого пола), которые потеряли девственность в Европе или Америке, кто впервые сошелся там с партнершей или партнером. Возвращаясь обратно с иностранным супругом, они уже не верят ни в Бога, ни в человека; или, наоборот, приходят к пониманию того, какую ужасную ошибку совершили.

Если образованный иранский юноша женится на европейке или американке, сработало по меньшей мере одно из двух следующих условий. Первое. Возможно, он женился на иностранке (или она вышла за иностранца) потому, что этому способствовали условия в иностранном окружении, среде (например, в Германии после войны наблюдалась большая убыль мужчин, в результате у иранцев больше иностранных жен, происходящих из Германии, чем жен из всех других стран вместе взятых). Но чувство, что тебя принимает иностранная среда через твою иностранную жену, не равноценно ли разрыву связей со своей собственной, отечественной средой? И не приводит ли это к потере для нас человеческих ресурсов, причем образованных и квалифицированных? Это почти всегда происходит с женщинами, вышедшими замуж за иностранцев. Второе. Юноша или девушка может таким образом компенсировать чувство неполноценности, связанное с тем, что он иранец (или она иранка). Униженность иранской традиции рядом с европейской или американской может касаться любой стороны жизни, и я не буду далее углубляться в этот болезненный предмет[238].

Таким образом, мы видим, что смешанный ирано-европейский или ирано-американский брак – один из тяжелейших симптомов гарбзадеги. Пришло время тщательно разработать и принять программу, рассчитанную, например, на двадцать лет и отвечающую научным и техническим нуждам Ирана, согласно которой мы будем отправлять юношей для учебы только в Индию и Японию; категорически не в Европу и Америку. Я упомянул именно эти две страны в надежде, что мы узнаем, как они научились обращаться с машиной, как они переняли технологии (особенно Япония) и как они справились с проблемами, актуальными для нас сейчас. Только в случае реализации такой программы возникнет равновесие между пораженностью Востоком тех, кто в будущем вернется из Азии, и пораженностью Западом наших соотечественников, вернувшихся из Европы сейчас. Лишь в этом случае можно с надеждой смотреть в будущее нашей образовательной системы.