Пора откладывать перо. В качестве заключения позвольте кратко рассказать о нескольких великих людях и сделать предсказание, но на самом деле обозначить неизбежный финал, к которому приближается человечество.

Покойный французский писатель Альбер Камю прославился романом «Чума». Вероятно, это его главная книга. В ней рассказана история города в Северной Африке, на который невесть откуда напала болезнь. Эпидемия похожа на судьбу: возможно, ее послало небо. Сначала больные крысы в испуге покидают норы, выбираются на улицы и в коридоры. Их трупы с окровавленными мордами заполняют помойные баки. Умирает всё больше людей, и вот уже не смолкают погребальные сирены, трупы приходится силой отнимать у близких, чтобы дезинфицировать и хоронить. Единственный выход – изолировать город. Жители чумной тюрьмы находятся в поиске: один ищет лекарство от болезни, другой – путь для бегства, третий – опиум, чтобы забыться. Еще кто-то, обезумев, бродит по базарной площади. Поражает не только картина обреченности и торжества смерти, тщетности усилий спастись, не только висящее в воздухе, как пыль, страдание, но и то, что появление чумы – этого демона смерти – лишь ускорило движение людей по пути, по которому они шли до эпидемии, не важно – честному или бесчестному, праведному или нет. Болезнь не только никого не вынудила свернуть с дороги, но заставила бежать по ней. Именно в таком состоянии находимся и мы, страдающие гарбзадеги: болезнь лишь ускорила наше погружение в коррупцию.

После публикации романа некоторые правые критики заявили, что Камю в образе чумного города показал Советский Союз. Левые утверждали, что изображена алжирская проблема Франции. Высказывались и другие предположения, но какие именно, я не помню, в любом случае, этим рассуждениям здесь не место. Сам я, чтобы постичь главную мысль автора, принялся за перевод романа и отложил его, переведя треть книги, – я понял идею. Я увидел, что для Альбера Камю «чума» – это механизм, убивающий красоту и поэзию, человечность и духовность.

Затем появилась пьеса французского драматурга Эжена Ионеско «Носорог». Снова болезнь поражает беззаботных горожан. Отметьте этот повторяющийся образ эпидемии, подобной холере, чуме или гарбзадеги. Заразная болезнь у Ионеско превращает человека в носорога. Сначала развивается горячка, потом меняется голос, он становится грубым и неразборчивым. Потом на лбу вырастает рог, а речь превращается в животные крики. Утолщается кожа и так далее. Заражаются все: домохозяйка и бакалейщик на углу, банкир и чья-то возлюбленная – все носятся по городу и затаптывают цивилизованность и красоту. Разумеется, мне не нужно переводить эту книгу, чтобы ее понять. Но я думал о переводе пьесы[260] с того дня, как я ее прочел, делая на полях пометки о том, что и наши соотечественники день за днем всё больше напоминают носорогов. Вот развязка противостояния с машиной.

В 1961 году я посмотрел в Тегеране фильм Ингмара Бергмана «Седьмая печать». Режиссер из Швеции, с самого севера западного мира, из края полярных ночей. Действие фильма происходит в Средние века, снова в пораженной эпидемией местности. С войны домой возвращается крестоносец, он потерпел поражение, устал и разочаровался. Он искал в Святой земле Бога и ничего не нашел, кроме того, что и сегодня можно наблюдать в землях Востока и Африки, подвергшихся колонизации. Рыцарь отправлялся на Восток не в погоне за нефтью, пряностями или шелком, он искал абсолютную истину. Он надеялся в землях Палестины узреть Бога. То есть он в точности вторил ученикам Иисуса, которые считали, что увидели Бога, и возвестили христианское послание всему свету. Шведский рыцарь из края полярных ночей явился в край палящего восточного солнца в поисках Бога. Однако вместо этого он на каждом шагу встречает дьявола: иногда тот приходит к нему в образе противника по шахматной партии, иногда – в образе монаха, но всё время дьявол принимает обличье Азраила[261], который разбросал по земле семена эпидемии и собирает урожай человеческих душ. Вернувшийся из похода измученный рыцарь слышит предупреждение церкви о Страшном суде и вечных муках; церковь возвещает, что час близок. Своим фильмом Бергман говорит: эпоха веры прошла и ее сменила эпоха мучений; час убеждений сменился часом испытаний. А испытание – это атомная бомба. Таков вывод Бергмана, или так я понимаю его вывод.

Теперь я, не как человек Востока, но подобно одному из первых мусульман, ожидавших при жизни всеобщего воскресения в Долине Суда, вижу, что Альбер Камю и Эжен Ионеско, Ингмар Бергман и многие другие художники Запада провозглашают то же самое: суд и воскресение. Они с ужасом смотрят на финал человеческой истории. У Сартра в рассказе «Герострат» герой стреляет из револьвера в случайных прохожих; протагонист Набокова врезается на машине в толпу; а «посторонний» Мерсо совершает убийство, потому что перегрелся на солнце. Финал этих произведений отражает реальность, к которой приближается человечество. И если человечество не хочет быть раздавленным машиной, оно должно облачиться в кожу носорога. Я вижу в финале этих художественных произведений – угрозу последнего часа, когда демон машины (если мы не обуздаем его и не заключим в бутылку) взорвет в конце человеческого пути водородную бомбу. На этом я отложу перо, закончив цитатой из Корана: «Приблизился час, и раскололся месяц!»[262]

«Мы прикончим выживших, когда объявим войну врагам Спасителя». Источник: Самади М. Мах ва афтаб [Луна и солнце] // «Кетабе хафте». 13 мехр 1342/1963. С. 65–66. – Примеч. авт.