Посмотрим теперь на общество, управляемое такими лидерами. Мы уже видели, что наше общество с хозяйственной и политической точек зрения страдает от несогласованности и пестроты; экономика представляет собой смесь пастушеского, оседло-сельского и неустоявшегося городского укладов, на которые оказывают мощное воздействие внешние силы в форме трестов и картелей. У нас всё перемешано. Мы – живой музей новых и древних социальных институтов. По официальной, то есть подчищенной и приукрашенной статистике, по-прежнему как минимум полтора миллиона нашего населения – кочевники. Но если обратиться к Министерству обороны и Департаменту племен, находящемуся в ведении Двора, то окажется, что число кочевников на самом деле превышает три миллиона[207]. Не привязанные к месту, они живут выпасом скота и разоряют населенные пункты на своем пути. Девяносто пять процентов из них – воплощение бедности, несчастья и бродяжничества; весь год они скитаются в поисках элементарного ресурса – воды, кочуют с летних пастбищ на зимние и обратно. Однако наша внутренняя и внешняя политика – в их руках. Они официально являются хранителями границ и «друзьями шаха», это дань, которую они получают. Они оставляют на своем пути разрушения, страх, запустение. Их вожди участвуют в торжественных мероприятиях и при каждом случае шлют поздравительные телеграммы. Но они представляют постоянную угрозу для тех, кто стремится к спокойной оседлой жизни на их территориях. Хан Башта всё еще взимает ежегодную дань с нефтяной компании; хан племени Хайат-и-Давуди по праву претендовал на контроль над землями острова Харк, отданного консорциуму. Хан кашкайского племени правит из Швейцарии[208] и ждет шанса вернуться домой и соединить небо и землю (мы видели, как варварски поступило правительство с дворцом и жизнями кашкайцев на новый 1341/1962 год в Фирузабаде,). Бахтияры помалкивают, но то по той причине, что многие из них со времен Конституционной революции приблизились к трону, стали сенаторами, руководителями САВАК и так далее.
Чтобы что-то сдвинуть в нашей стране, надо в первую очередь посадить на землю кочевников. Причем без применения насилия – вопреки сложившейся традиции. Нет; выделить на душу населения определенное количество воды и посевной земли; приобрести для каждой племенной группы современные сельхозорудия, за которые можно будет расплатиться излишками скота; обязать каждого члена племени финансово участвовать в строительстве жилья, медицинских и образовательных центров, а также мастерских в селах – вот точно взвешенный и логичный способ. До тех пор, пока фундаменты сельских домов не заменят столбы шатров, пока все мужчины и женщины племени не освоят методы сельского хозяйства, пока не сядут за парты их дети, – все попытки реформ в этой стране останутся демагогией, ложью или инфантилизмом. Такова реальность, но политика властей в отношении племен состояла в том, чтобы предоставить кочевников самим себе, дабы они продолжали гнить в гарантированной бедности и болезнях, дрожать от страха перед засушливым годом, чтобы в итоге у них не осталось никакой жизненной силы, а от них – никакого следа.
Шестьдесят – семьдесят процентов нашего гордого населения живет в поселках, которые я уже вкратце описал – и в этой книге, и в книгах «Ауразан» и «Татнешинхайе булуке захра»[209]: селения эти день ото дня становятся всё более запущенными и обезлюдевшими, в то время как новые города разрастаются, подобно раковым опухолям. Город раздувается и без всякого плана, без водопровода и электричества, без улиц, без телефонной связи и канализации расползается в разные стороны. С чем же еще сравнить его, как не со злокачественной опухолью? Из сел мы выдавливаем крестьян и переселяем их в города, которые отличаются от сел только тем, что там можно изредка получить сезонную работу, а в сельской местности нет и ее. На протяжении последних десяти лет в результате псевдомодернизации, увеличившей класс мелких земельных собственников, положение села стабильно ухудшалось. Если бы начали создавать этот класс двести лет назад, то к сегодняшнему дню имели хотя бы подлинную конституционную форму правления. Сегодня же требуются кооперативы. Практика раздробления земель с целью создания класса мелких собственников давно устарела. Делить землю – значит чинить величайшее препятствие на пути механизации сельского хозяйства. Как машина не приемлет системы мелких участков, так и мелкий собственник не имеет возможности приобретать современные механизированные сельхозорудия. Учитывая наш специфический индивидуалистический нрав, невозможно поверить, что большинство селян добровольно объединятся, чтобы вложить средства в приобретение машин для деревни. Здесь я остановлю свой анализ и отошлю читателя к очень подробному плану сельского хозяйства, который мой друг Хосейн Малек вынес на общественное рассмотрение в нескольких номерах журнала «Ильм ва зендеги» («Наука и жизнь»)[210].
До тех пор, пока села не избавлены от гнета военной обязанности, пока продолжают действовать чары городов, пока наводят ужас кочевые племена, в деревню не придет процветание. Пока до деревень не дотянутся дороги и дома не осветит электричество, пока не появится хотя бы одна машинно-ремонтная станция на каждые тридцать – сорок сел, до тех пор нельзя будет говорить о механизированном сельском хозяйстве. И пока мы не откажемся от идеи мелких собственников, пока не наладим обучение механиков в каждой сельской школе, машина останется для деревни чужой и будет появляться там, лишь неся с собой разрушение, хаос и смятение.
Города – бесформенные раковые образования – ежедневно поглощают всё больше западной продукции. Упадок, отсутствие корней и безобразия делают их похожими друг на друга. На каждом перекрестке в центре площади – статуя согласно приказу; крыши базаров обрушиваются; районы города оторваны один от другого, отсутствуют вода, электричество, телефонная связь, социальные службы. Нет ни общественных центров, ни библиотек; мечети, как текие, так и хосейние[211], разрушаются. Нет ни партийных центров, ни клубов, ни мест для прогулок – парков, бульваров. В лучшем случае – один-два кинотеатра, лишь возбуждающие низменные инстинкты. Места бессмысленных увеселений и убийства времени. Кинотеатры не предлагают ни разумных развлечений, ни возможности для социально значимого духовного роста. Смело можно сказать, что в нашей части света они становятся детской копилкой, куда еженедельно каждый горожанин бросает по два-три тумана, чтобы акционеры Metro Goldwyn Mayer[212] становились миллионерами.
Властители душ наших горожан – кинотеатры, государственное радио и иллюстрированные журналы. Все они способствуют конформизму, превращают людей в копии друг друга: одинаковые дома, одежда, чемоданы, пластиковая посуда, позы и выражения лиц. И, хуже всего, одинаковый образ мыслей. Вот наибольшая опасность нашей новой волны урбанизации.
Если так опасен конформизм в мыслях и жизни развитых, создающих машины обществах – настолько опасен, что превращает людей в рабов машин, – то он вдвойне опасен для нас, всего лишь потребителей машин; он порабощает нас с удвоенной силой. Западный слуга машин, по крайней мере, имеет понятие о демократии, поскольку политическая партия есть продолжение машины. У нас же нет партий, а наши религиозные общины с их школами слабеют день ото дня, притом что государство уходит корнями примерно к эпохе Деция[213]. Горе нам, если в такой ситуации мы окажемся слугами машин и при этом все на одно лицо! Не останется ни корня, ни ветвей. В стране, подобной нашей, громадные формирующие мысль инструменты не должны контролироваться крупными корпорациями (как, например, телевидение в Америке – но мы не Америка) или государством (как, например, радио, но мы – не одна из стран за железным занавесом). В развивающейся стране, подобной нашей, такие инструменты должны служить общественному благу и управляться выборными советами, состоящими из писателей и интеллектуалов; они не должны преследовать материальные или пропагандистские цели.
Давно принято рассуждать об опасности крупных землевладений, больших поместий. Но мы забываем, что крупные владения сегодня уже не прибыльны. Все, начиная от первого лица государства, озабочены тем, как бы разделить эти владения, ошибочно полагая, что в этом ключ к решению всех проблем. Но опасность сегодня сосредоточена в другом: в громадной концентрации движимого имущества; в деньгах, акциях, банковских кредитах и вложении капиталов в иностранные банки; опасны и представители властей, которые контролируют целые отрасли промышленности. Крупные акционеры и отечественные тресты, управляющие тем, что можно было бы назвать культурной индустрией, – об этом нужно задуматься и работать над планом по национализации и обобществлению этой сферы.
С политический точки зрения мы живем под знаменем власти одновременно автократической и легкомысленной. Несмотря на половинчатые свободы, которыми прикрывается эта власть, она автократична, от нее нельзя сбежать, нет надежды, нет подлинной свободы, нет справедливости. Но она легкомысленна, потому что всё-таки позволяет набрать воздуха в легкие и отчаянно прокричать в колодец безобидные слова, что я сейчас и делаю. Любой обычный человек с улицы, даже вооруженный и в форме слуги государства, даже цензор, в глубине души снисходителен и лишен фанатизма, он исповедует принцип «и это пройдет». Неумолимая логика машины еще не превратила его в бесчувственный и безжалостный винтик в руках той или иной организации (и горе нам в тот день, когда мы лишимся этого последнего преимущества отсталости и примитивности).
В стране заправляют вооруженные силы; они в конечном итоге определяют всю политику и являются главным бенефициаром всех преимуществ. Официально 30 процентов, а неофициально все 54 процента национального бюджета тратятся на вооруженные силы, и это не считая безвозмездной иностранной помощи – она на фоне нашего общего бедственного положения идет только на армию. Оставим в стороне также то, что законодательная власть годами и по сей день пребывает в прострации; а также то, что судебная и исполнительная власти вмешиваются в работу друг друга, равно как и то, что колеса государственного управления крутятся столь же медленно, как во времена, когда гонцы перемещались на мулах. Основная проблема состоит в том, что хилое тело государства не способно поддерживать такую голову: громадную, больную и полную амбиций[214].
Когда мы спрашиваем, зачем нужны все эти вооруженные силы, нам отвечают: для защиты границ и поддержания безопасности и национального единства. Но мы видели, как проницаемы границы для корпораций, видели, как национальное единство разрушается изнутри. От какого еще внешнего нападения необходима защита?
От солдат и их оружия не было толка ни в шахривар 1320 / август 1941, ни 28 мордада[215]. Главное и единственное назначение военного учреждения в нашей стране – вооружить до зубов 150 тысяч (по официальным данным) наших лучших молодых людей, кормить и тренировать их, чтобы пользоваться их поддержкой ради сохранения власти одного правящего лица. Но это плохое решение! В нынешней горячке преобразований и в том непрекращающемся строительстве, которое нам предстоит, нельзя превращать такую силу в непроизводительный капитал. Непозволительно вырывать из деревни столько рабочих рук, загонять этих людей в казармы и учить искусству боя с неизвестным будущим противником.
Нельзя сложа руки наблюдать, как более чем триста тысяч мускулистых рук берут оружие и тренируются для того, что ни разу не принесло нам пользы со времен осады Герата[216]. Тем более в эпоху, когда даже развитые индустриальные нации ставят во главу угла именно блоковую, коллективную оборону.
В наше время судьбы правительств и границ решаются за столом переговоров, а не на поле боя. В такую эпоху смешно обсуждать дальнобойность подаренных новых пушек, выгонять на парад танки, как и тренировать парашютистов-десантников. Последние годятся лишь для подавления студенческих протестов или протестов учеников религиозных школ, вроде беспорядков в Фейзие[217]. Но для разгона таких слабеньких демонстраций не требуется столько солдат и оружия.
Давайте беспристрастно и без гнева посмотрим на Японию и Германию. Только благодаря принудительному разоружению после Второй мировой войны они смогли восстановить полностью разрушенные экономики – и как! Менее двадцати лет прошло, а их конкуренты на всех мировых рынках подают сигналы тревоги. Державы-победительницы озабочены. Продолжай оба эти государства делать то, чем они занимались до войны, то есть тратить огромные человеческие и экономические ресурсы на вооружение, разве достигли бы они таких успехов в экономическом и политическом обновлении? Или возьмем Алжир. После восьми лет кровопролития решающими лекарствами оказались национализация обнаруженной в пустыни нефти и провозглашение независимости. Для чего нужны солдаты и оружие? Для братоубийства? Всё величие Франции, ее коммандос и парашютисты не смогли подавить волю десяти миллионов алжирцев; с кем справятся нашими ста пятьюдесятью тысячами? Наш интерес состоит в том, чтобы вооружить лишь полицию и жандармерию – силы правопорядка. Но если мы на такой мужественный шаг не способны, то уж точно и определенно должны думать о том, чтобы превратить казармы в центры профессионального технического обучения, необходимого для возрождения села. Сегодняшних солдат, то есть завтрашних крестьян, необходимо обучать новым технологиям для обустройства села с учетом общих принципов и индивидуальных характеристик конкретной местности[218].
Следующим в ряду политических соображений рассмотрим отечественную проблему подражания западной демократии или, точнее, организации демократического представления. Ни наши условия, ни предпосылки даже отдаленно не напоминают западные. Свобода слова и свобода выражения взглядов, свободный доступ к средствам массовой информации (на них сейчас монополия у государства), свобода публикации точек зрения, противоречащих официальной позиции, – ничего этого у нас нет; тем не менее и в основном для того, чтобы пустить пыль в глаза иностранцам, ответственным за предоставление кредитов, власти устраивают демократическое шоу. Западная демократия опирается на партии, а партии следуют за передовой экономикой, в противном случае они превращаются (как у нас) в разновидность группировок или тайных обществ. Наши псевдопартии созданы или по приказу, или в погоне за сиюминутными материальными интересами. В тайные общества они превращаются из-за того, что условия для открытой политической борьбы (ни клубов, ни свободных газет, партийные и уличные мероприятия запрещены) отсутствуют. Остается конспиративная работа, а также мученичество напоказ. Эти общества – неважно, религиозные они или политические – не более чем зерна сопротивления, которые, возможно, когда-то прорастут. Пока они оторваны от народа и не вовлечены в его борьбу, их возмущение мало убедительно. Они могут стать опорой для движения, спонсируемого из-за границы, внешней силы, нуждающейся в местном, национальном прикрытии, – это максимум, чего можно от них ожидать. Большинство переворотов и быстрых смен правительств в нашей части Востока происходили от имени таких организаций, но на самом деле служили иностранным интересам.
Коротко говоря, в таких условиях мы не можем иметь демократию западного образца. Нам это и не позволено, и это не в наших интересах. Причем внешнее подражание их демократии – еще один симптом гарбзадеги. Когда-то землевладельцы насильно грузовиками привозили народ на избирательные участки, но 6-го бахмана[219] и на выборах после этой даты методы стали другими. Урны для голосования установили у дверей министерств и департаментов, было объявлено, что зарплата будет выплачена по результатам выборов! Как гласит известная мудрость в стихах: «Коль груз тяжел, ты сам к ослу его неси». А сколько было шума по поводу якобы свободного волеизъявления и народного энтузиазма на этих выборах!
Говорить о настоящей демократии в нашей стране – то есть о действительном выражении воли народа – можно будет только тогда, когда будут выполнены следующие условия:
1. Крупные местные игроки, собственники земель и уцелевшие племенные ханы не оказывают влияния на свободное волеизъявление народа во время выборов.
2. Правительство не монополизирует средства массовой информации, они становятся доступными для оппозиции.
3. Партии обретают реальные очертания не презренных политических клик, но объединений, действующих с большим размахом.
4. Службы безопасности, особенно САВАК, категорически отстраняются от вмешательства в дела нации.
Когда-то всеобщее возмущение вызывало вмешательство (наряду с веским словом сельского старосты, жандарма, судьи, землевладельца и главы района) в выборы лиц, доставлявших людей на участки для голосования и обратно и оплачивавших им потерянную половину рабочего дня. Это расценивалось как отсутствие свободы. Теперь же САВАК манипулирует избирательными урнами и выдает список избранных кандидатов – и на это ничего нельзя сказать. Нет смысла даже протестовать. Провал интеллигенции стал триумфом САВАК. Те нити, которые сплели интеллектуалы, оказались в руках кукловодов этой недавно созданной организации. Угрозами и запугиваниями, подкупом, арестами и ссылками она действует так умело, что комар носу не подточит, и в назначенный срок обе палаты меджлиса раскрываются подобно цветам в двух букетах. Так случилось потому, что народ не понял значения демократии. А если понял, то не решился поддержать тех, кто требовал свободу, а предпочел молча отдать судьбу в руки этих преемников интеллигенции. До тех пор, пока смысл демократии – через длительное разъяснение и обучение – не проникнет в глубины общества, пока народ не поймет истинного значения партий, – все разговоры о демократии в Иране будут на руку только заседающим в меджлисе. Они уже перевели своих ослов через мост, а народное голосование им нужно лишь для подтверждения их статуса.