Мы – развивающаяся нация, которая столкнулась с техническим прогрессом, хотелось нам этого или нет. Мы выбрали отношение «будь что будет». Что дальше? Должны ли мы оставаться потребителями машин, как было до сих пор, или нам следует захлопнуть двери перед техникой и бежать в глубь веков, вернуться к нашим древним традициям? Есть ли третий путь?

Остаться потребителями машин и полностью подчиниться этому чудовищу XX века – таким до сих пор был наш выбор. Он привел нас к нынешнему состоянию: гарбзадеги. Мы стоим перед Западом с протянутой рукой, мы периодически умоляем предоставить нам новый кредит или безвозмездную помощь, дабы мы и дальше покупали машины, меняли старые на новые. Это легкий путь, он в некотором смысле нейтрализует нашу лень, инертность и праздность. Но он не ведет ни к преодолению хаоса, ни к устранению опасности банкротства, иначе не нужны были бы эти записки.

Что же касается возвращения в кокон… А есть ли на земле такое существо, которое, вылетев из кокона, вернулось бы в него? Мы – нация, которая идет по пути развития, наши нестроения и муки связаны с тем, что мы сбрасываем с тела старую кожу. Мы как будто изучаем пропуск, дающий нам право на вход. И – да, нами овладел ужас перед неизвестным нам явлением, техникой.

Что ж, предположим, мы махнули рукой и отвернулись, упрямо замкнувшись в традициях. Вернулись к первобытным орудиям, которые, кстати, до сих пор используют в селе. Но разве не это уже привело к тому, что, в силу экономической и политической необходимости, а также в силу взаимозависимости человеческих сообществ в современном мире, мы уже отдали половину нашей территории иностранным компаниям? Они пришли с лопатами и киркой, осваивают наши недра, забирают, что хотят, и уносят.

До каких пор мы будем сидеть у дороги, наблюдая за караванами? Или возле ручья, наблюдая за проходящей жизнью? Даже Ибн аль-Сауд во времена, когда царили суеверия, отрубали головы и руки, согласился на технический прогресс. Нельзя ни остановиться, ни повернуть вспять.

Третий путь – и он неизбежен – заключается в том, чтобы посадить джинна техники в бутылку. Иными словами, поставить его себе на службу. Использовать его как рабочий скот, для упряжки. Машина должна естественным образом стать для нас батутом, воспользовавшись которым мы сможем прыгнуть выше за счет отскока. Машину следует производить самим, владеть ей, но не попадать в зависимость от нее, ведь машина – это средство, а не цель. Целью же является уничтожение бедности и предоставление всем материальных и духовных благ.

Когда нашим средством передвижения была лошадь, у нас имелись свежие и зеленые, всегда весенние луга и пастбища. Там мы выращивали коней и улучшали их породу. Потом мы построили загоны, где клеймили лошадей, нанося на их кожу знаки человеческой собственности. Затем возвели конюшни, чтобы содержать, разводить и выращивать лошадей. Следом появился караван-сарай, где мы могли сменить усталых четвероногих на свежих. Потом мы начали устраивать скачки, чтобы тренировать мышцы животных. Но разве машина – это не та же лошадь, созданная и обученная на потребу человеку? И если человек никак не участвовал в появлении эмбриона лошади и ее первоначальном развитии, то зародыш машины, ее цилиндры и поршни он создал сам. Потому – прежде всего – нам нужна экономика, подходящая для производства машин. Иными словами – независимая экономика. Затем нам нужна соответствующая система образования; затем – печи, чтобы расплавить металл и нанести на него отпечаток человеческой воли; затем – рабочие разных специальностей; дополнительные учебные заведения, прививающие эти навыки; фабрики, превращающие железо в машины и другие изделия; рынки, чтобы сделать их доступными для жителей городов и сел.

Не просите меня о подробностях: я не специалист, и не это задача моей книги. Чтобы контролировать машины, нужно их создавать. Предмет, созданный чужими руками, будь это хоть амулет или талисман от сглаза, несет в себе загадку, частицу пугающих и недоступных человеку миров. Он хранит в себе тайну. Владелец амулета или талисмана не является владельцем тайны, в каком-то смысле он слуга талисмана, так как находится под его защитой, нуждается в нем и всё время опасается совершить что-то непочтительное по отношению к нему. Нельзя, чтобы небо увидело его цвет! Нельзя уронить его и наступить на него! Но, когда ребенок вырастает, ему бывает любопытно еще раз взглянуть на подаренный в детстве талисман, открыть и увидеть его уже другими глазами. Наверное, он уже сможет прочесть то, что написано на промасленной бумажке, украшенной треугольниками, квадратами и звездами: «О, безгрешный», «О, могучие духи»… Если этот взрослый разберет слова и цифры, будет ли он по-прежнему испытывать почтение и страх? Машина для нас, пораженных Западом, – это талисман, мы прячемся в ее тени и оттуда смотрим на мир с ощущением безопасности. И мы не понимаем, что талисман на нашей шее – это средство держать нас в страхе и с легкостью эксплуатировать. Так давайте же проявим любопытство, давайте немного повзрослеем, откроем талисман и узнаем его секрет.

Конечно, могут спросить: если всё так просто, почему наши лучшие умы до сих пор не поняли этого? А если поняли, почему до сих пор не сняли заклятье? В ответ на эти вопросы я приведу две причины; об остальных догадайтесь сами.

Прежде всего, мы всё еще находимся под влиянием почтения и страха. Мы знаем, что «запретное» («харам») обозначается словом, однокоренным с другим арабским словом: «уважение» («хормат»)[166]. Страх перед машиной подобен страху перед талисманом: нам запрещено заглядывать внутрь и узнавать секрет. Причем нельзя сказать, вызывает ли этот страх гарбзадеги или проистекает из этого явления. Скорее всего, это парадокс курицы и яйца. Но мы всё еще живем в эпоху сорока багдадских воров[167], потому я расскажу другую притчу. Мы выглядываем из-за угла или в щелочку наблюдаем за ворами, которые трижды произносят заклинание. Вдруг стена перед ними отодвигается, открывая неисчислимые богатства. Теперь нами владеет одно желание: произнести заклинание этих воров. С величайшим трудом мы узнаем эти слова, повторяем их, как попугаи, и стена отодвигается. Но негодяи уже унесли сокровища! Когда мы стряхнем с себя очарованность этим богатством и этим заклинанием, когда мы сосредоточимся исключительно на том, какой механизм отодвигает стену и превращает ее в дверь и какую именно роль играет в этом формула заклятия, тогда мы сможем сказать, что овладели научным методом и достойны познать тайну машины.

Такова нынешняя ситуация: машина работает на нас с утра до вечера, мы даже готовим еду с ее помощью, но страшимся ее, как ребенок пугается собственной матери, если она наденет на голову кастрюлю и превратится в демона. Машина представляется нам демоном, состоящим из той самой кастрюли, в которой варят пищу для ребенка, и из той самой матери, в нежных объятиях которой он ежедневно успокаивается. Ужас перед техникой заставляет большинство наших студентов в Европе изучать медицину, психологию и другие гуманитарные науки (если не по той причине, что в нашей стране почти отсутствуют вакансии технических специалистов); благодаря этому же у нас так много сельскохозяйственных инженеров, работающих в ипотечных банках, химиков, сделавшихся генеральными директорами, а многие наши геологи стали подрядчиками. В наших школах мы годами мучаем детей уравнениями и формулами по физике, химии и математике и почти свели к нулю преподавание литературы, философии и этики. Мозги выпускников забиты теоремами и цифрами, но что в итоге? Поскольку для этих уравнений не предусмотрено практического применения, поскольку мы не приводим студентов от мысли к действию в наших лабораториях, мы вынуждены каждый наш камень, образец смолы и почвы отправлять на анализ в лаборатории европейские.

Мы столь искусны в ремесле и промыслах: ковроткачестве, изготовлении изразцов и мозаики, в миниатюре, которую мы создаем с удивительной кропотливостью, но когда дело касается машины – мы вялы и расслабленны! Не объясняется ли наше равнодушие к машине верой в неисчерпаемость нефтяных запасов? И в неиссякаемый поток техники, который будет литься к нам на нефтяные деньги и кредиты? Некоторые наши лидеры даже теоретизируют в таком духе. Рассуждают примерно так: «Мы – нефтедобывающая страна, европейцы за эту нефть приносят нам на блюдечке всё, чего мы пожелаем. Зачем же нам такая головная боль, как строительство фабрик и создание тяжелой промышленности со всеми сопутствующими проблемами, связанными с обучением персонала и неизбежным низким качеством первых образцов собственной продукции? Прибавьте к этому споры вокруг рабочего вопроса и забастовок, страховки, пенсии и так далее». Именно так мы и действуем. Эта так называемая новая теория была многие годы нашей практической политикой. Одной из причин гарбзадеги или одним из ее главных следствий. Опять проблема курицы и яйца.

Если мы столь требовательны к себе и точны в наших традиционных ремеслах, а с машиной нет, то это происходит оттого, что знания об этих ремеслах передаются от отца к сыну и от мастера к ученику лично и в устной форме в течение многих лет, из поколения в поколение. Обучение ремеслу и профессиональному мастерству имеет устоявшийся и укорененный характер и схоже с обучением искусству. Его история уходит в глубины прошлого. Но машина явилась недавно. У нее нет традиции. Нет системы курсов по ее освоению. Не определились уровни мастерства и ученичества. Если, например, мы сооружаем большую плотину или на нашей нефтяной скважине (точнее, на их нефтяной скважине) возник пожар, то мы спешим за помощью к западному специалисту, чей опыт и квалификация превосходят наши, – в нынешних условиях это кажется естественным. К сожалению, мы прибегаем к их помощи не только в экстренных случаях. Даже при постройке сахарного или цементного завода, ткацкой или прядильной фабрики, даже шинного завода мы не только закупаем целиком всё оборудование в Европе или Америке, мы выписываем весь персонал, от простого рабочего до инженера и главного инженера. Они получают астрономические зарплаты. Мы принимаем и ублажаем их, чтобы они могли чувствовать себя хозяевами все три-четыре года, а то и десять лет, пока не будет пущена в работу цементная печь, или пока не станет прозрачным сахарный сироп, или пока хлопковые и шерстяные нити не станут гладкими. Если вдуматься, тут нет ничего удивительного. Ведь у нас некем их заменить, а если и есть, всё равно не получится. В контракте содержится условие: продавец фабрики гарантирует правильную работу лишь в случае, если его собственные эксперты наладят и запустят оборудование. Иного не позволяет отсталая, пораженная Западом экономика. «А можете лучше сами – никто не препятствует! Производите оборудование сами, тогда сможете его налаживать. А если я строю завод, то я привожу специалиста и даю ему заработать: пусть съездит в теплые южные края, отдохнет и развлечется, расширит кругозор и получит новый опыт в этом мире потребителей машин!»

А вот вторая причина, которая вытекает из первой или дополняет ее: мы покупаем западные промышленные товары, и продавец не хочет отпускать удобного покупателя. В мире, построенном на системе обмена, мы – только покупатели, и производитель, он же продавец, знает, за какие ниточки дергать, чтобы эти односторонние отношения оставались в равновесии и никогда не рухнули бы. Говоря по справедливости, Запад имеет право не давать нам разрешения (или не давать кредиты) или постоянно препятствовать тому, чтобы и мы стали однажды производителями машин, – тот самый Запад, ради которого наши власти организуют демократические церемонии или говорят об участии как мужчин, так и женщин в законодательном процессе, тот самый Запад, который ставит и снимает наши правительства, и поддерживает их, создает им тепличные условия, созывает для них конгрессы востоковедов, и раз в неделю или в месяц по радио и в газетах возносит им хвалу, они ведь знают, что наша нация очень интересуется их формулировками!

С точки зрения экономической прибыли производителей машин (или с точки зрения мировой экономики!), чем позже мы овладеем машиной и технологиями, тем лучше! В таком духе высказываются и действуют ЮНЕСКО, ЭСКАТО, ФАО, даже ООН. Все наши беды и нестроения проистекают из того, что на международной арене мы вынуждены действовать в экономических интересах производителей машин. Если наша политика в последние двести – триста лет была производной от изменчивой западной политики, то это потому, что и наша экономика была производной от их экономики. Пример тому – нефтяной вопрос. Единственное исключение составили годы 1330–1332 / 1951–1953 (эпоха Мосаддыка), когда даже фасоль находила экспортный рынок. В этот период общая экономическая политика Ирана вовсе не полагалась на ожидаемые нефтяные доходы. И как же правильно это было! Этот опыт всегда может быть повторен. Но пока качает нефтяной насос, нефтяные доходы и обусловленный ими паразитизм не позволят ситуации измениться (см. Таблицу 1).

Запад добывает, перерабатывает и транспортирует нефть; сам ведет бухгалтерский учет и определяет нашу годовую долю, допустим, 40 миллионов фунтов стерлингов, которые выдает в виде кредитов под закупку техники и кладет на наши счета в своих банках. Мы вынуждены рассчитываться за эти кредиты покупкой их техники. Кто такие «они»? Сорок процентов – это Америка и ее сателлиты, 40 процентов – Англия и ее свита, остальные – Франция, Нидерланды и другие. В обмен на забираемую ими нефть мы должны импортировать машины, следом за машинами – специалистов по машинам, следом за специалистами по машинам – диалектологов, этнологов, музыковедов, историков искусств. Американская компания Morrison-Knudsen ввозит, что хочет, от бульдозеров до проводов, гаек и болтов; то же касается итальянской Agip Mineraria, англичанина Джона Моулема – подрядчика по строительству дорог, французской компании Antar Pétroles.

ТАБЛИЦА 1. ЭКСПОРТ И ИМПОРТ, 1331–1340/1952-1961

ИСТОЧНИК: Iran Almanac. Tehran, 1963. P. 298.

ПРИМЕЧАНИЕ: «Примерно за 32 года только 12 банков с несколькими отделениями работали в Иране, причем 5 из них были специализированными. Но с 1335/1956 по 1339/1960 (эпоха правительства „открытых дверей“) начали работать 14 новых банков с отделениями. Их бизнес заключался в том, чтобы платить рабочим иностранных фабрик, товары которых мы покупали. За 6 лет 1333-39/1954-60 наш импорт неуклонно вырос с 7 млрд риалов до 52,6 млрд риалов, т. е. примерно в 8 раз». (Г-н Хушкиш [один из директоров Банка], Банке меллийе иран [Национальный Банк Ирана], Журнал, № 254.)

Неафишируемые трансакции еще интереснее. Джон Моулем оказался в центре скандала, собрал вещи и уехал[168]; тем же самым он теперь занимается в другом месте, но это никого не интересует. В журнале Time он расточает похвалы главе организации по планированию, отправившей его в Тегеран[169]. А кто был руководителем Джона Моулема в Тегеране? Уважаемый Питер Эйвери, британский востоковед и иранист, обаятельный и милый господин, преподававший восточные языки в Кембридже и Мичигане. Я посетил его в Кембридже зимой 1962 года. Он хотел познакомиться со мной, и гостеприимная дама, принимавшая меня в Англии, включила нашу встречу в программу. Я взял с собой первое издание этой книги и отправился к Питеру Эйвери. Он тепло меня принял. В ходе нашей беседы я сказал ему: «Вы знаете, сэр, Эдвард Браун[170] стал Эдвардом Брауном, но никогда не покровительствовал Джону Моулему в Тегеране». Мой собеседник в этом месте прослезился и заявил, что «тот был богат, а я был беден»; и я понял, что маленькие люди во всём мире одинаковы. Теперь Эйвери выпустил книгу под названием «Современный Иран», в которой так написал обо мне: «Недавно появилась книга о „болезни“ вестернизации; ее, кстати, запретили власти. Среди образованных иранцев те, кто разделяют мнение ее автора, составляют меньшинство, но история показывает, что нельзя полностью игнорировать ни одно интеллектуальное течение в Иране, каким бы незначительным ни было его начало»[171]. Да, джентльмены наблюдают за нами очень внимательно.

Компания Ford и семья Рокфеллер учредили благотворительные фонды в сфере образования. Они помогают тем, кто распространяет культуру. «Боньяде Иран» («Иранский фонд») с опорой на американские фонды взялся построить в Ширазе больницу и университет. Съездите и посмотрите, какой заповедник для правящего класса они организовали. Рядом с могилами Хафиза и Саади на факультете литературы официальный язык – английский, а какая обсерватория выстроена для наблюдения за американскими искусственными спутниками! Всё оборудование – от гаек и болтов до посуды – завезено из Америки… Или, например, те же фонды Ford и Рокфеллера выделяют средства для «Франклиновской книжной программы» в Тегеране на печать учебников. Поинтересуйтесь, посмотрите, какой дворец они выстроили, какую монополию создали и как успешно они разоряют местных издателей[172].

На новый 1341/1962 год мы ездили в Фирузабад: мохандес Сейхун[173], Фаррох Гаффари[174], мохандес Моктадер[175] и я. Во время прогулки по пустыне в окрестностях Шираза и Казеруна мы узнали, что в местечке Шапуре Казерун ведет раскопки мистер Гиршман[176]. Я предложил заглянуть и поздороваться, узнать о делах. Мистера Гиршмана не было, а может, он спал; в общем, нас не пустили. На раскопках располагалось множество палаток и шатров, и на всех, равно как и на оборудовании, – название и логотип нефтяной компании. Археологические раскопки в Шапуре Казеруне были побочным продуктом нефтяной промышленности! Мистер Гиршман хочет доказать c помощью кайла, что остров Харк являлся центром христианства[177].

Вот так уходит нефть, а взамен приходит техника в сопровождении востоковедов и других специалистов, фильмов, книг и манер. Кому выгоден этот обмен? Прежде всего, корпорациям (доходы, которые они получают вне страны, в которой они зарегистрированы, не облагаются налогом). Затем наживаются посредники. Я назвал некоторых, остальных вы угадаете сами. По итогам закулисных сделок меняются кабинеты министров, парламенты и правительства. Запад направляет наших политиков, льстит и аплодирует им. Вполне естественно, что эти политики больше внимания обращают на Reuters, United Press International и Time, чем на Тегеранскую торговую палату, комиссию по целям образования или Муниципальное собрание Бирдженда (если таковое существует). Когда экономика страны находится в чужих руках, а эти чужие производят машины, то ясно, что мы обязаны их покупать и нуждаться в них. К счастью, машины, тракторы и бульдозеры ломаются и ржавеют раньше, чем мы выплатим полную их стоимость, корпорации же не дают гарантию на срок свыше пяти лет[178].

Интересное происходит, когда где-то в мире отношения начинают рушиться. Корреспонденты United Press International и Reuters посылают тревожные репортажи. Затем возвышает голос Красный Крест: допустим, ранили двух или трех медсестер. Иностранцы пакуют вещи, а Папа Римский возносит молитвы об окончании конфликта. Потом падают акции на Лондонской и Нью-Йоркской биржах, Times и New York Times печатают двусмысленные статьи, содержащие инструкции для местных агентов. Затем следует разрыв дипотношений и в дело вступают наемники; приходит в движение Седьмой флот в Средиземном море, или в Персидском заливе, или в водах рядом с Китаем, Африкой. Мы многократно бывали свидетелями подобных событий: во время национализаци иранской нефтяной промышленности, Суэцкого конфликта или кризисов вокруг Кубы, Конго, Вьетнама…

Но справедливости ради надо сказать, что наша собственная политика и экономика играют определенную роль в этих процессах. Пораженные Западом экономисты заседают и спорят, иностранные советники снуют взад и вперед, и вдруг открывается сборочный завод Fiat или Jeep, или фабрика по производству пластмасс, или аккумуляторов для армии, а нескольких офицеров сажают в тюрьму за растрату. Открытие проходит с помпезностью, перерезанием цветных ленточек. Корпорациям невыгодно посылать нам всё – от ситца и сатина до батареек и небьющейся посуды. Они получают прибыль от экспорта тяжелых машин. Если иностранная компания вывозит запчасти для машин, то уменьшаются таможенные платежи, стоимость упаковки и транспортировки, а сборка в Иране дешевле, чем в Европе или Америке. Потому сборочные заводы Jeep и Fiat, радиоприемников и аккумуляторов, а также другие предприятия-посредники обосновались в развивающихся странах, где у них нет корней. Получается подогретый рынок. Для отсталой страны и это – шаг вперед. Пусть не уверенный и не продуманный, но и он – повод для гордости. В годовом отчете отразится увеличение числа рабочих на столько-то процентов, отечественных инвестиций – на столько-то, зарубежных – на столько-то (см. Таблицу 2). На основе этой болтовни проводят семинары и составляют Второй и Третий пятилетние планы. А зарубежные советники прибывают и прибывают. По правде говоря, здесь описан придаток западной промышленности: собирать автомобиль – это почти то же, что держать ремонтную мастерскую. Это не промышленность, не создание машины.

Промышленники Запада должны знать, какое количество их товаров Иран закупит, поэтому необходимы Второй и Третий пятилетние планы, поэтому на них настаивает Всемирный банк, поэтому западное общественное мнение (читай: мнение глав корпораций) позволяет иранскому правительству составлять всё более детальные, объемные и блестящие программы. Западное производство подчинено плану, не носит хаотичного характера, как у нас. Мы все знаем, что перепроизводство ведет к кризисам, безработице и опасности падения режима. Но у г-на де Голля есть амбиции, мистер Макмиллан еще не готов уйти в отставку, а президент Кеннеди молод и горяч[179]. Запад должен знать, сколько за время Третьего пятилетнего плана можно нагрузить на спину этого спокойного и покорного покупателя и какой дополнительный процент из его нефтяных доходов можно удержать в качестве оплаты за холодильники, радиоприемники и скороварки. Работу комиссий, промышленных и культурных семинаров и конференций курируют главным образом западные советники[180]. У них есть определенные цели и мотивы. Не рассказывайте мне про якобы бескорыстность и высокодуховность сотрудников ООН и ЮНЕСКО. Мы видели, как компании по добыче золота и меди в Конго щелкнули пальцами на ныне покойного генсека Хаммаршельда и уважаемая организация превратилась в защитницу их интересов.

ТАБЛИЦА 2. ЧИСЛО ИНДУСТРИАЛЬНЫХ ОБЪЕКТОВ РАБОЧИХ И ОБЪЕМ ИНВЕСТИЦИЙ

ИСТОЧНИК: Iran Almanac. Tehran, 1963. P. 405.

ПРИМЕЧАНИЕ: Это значит, что число рабочих в стране с населением 20 миллионов составляет 130 тысяч человек!

Иранцы, цвет нашей интеллигенции, пораженной Западом, также участвуют в этих семинарах и комиссиях. В какой же роли? Прозвучит неучтиво, но их обязанности, на мой взгляд, не выходят за рамки перевода. А если кто-то нарушает границы и выражает собственное мнение, то его, во-первых, не примут, а, во-вторых, отберут у него право садиться и вставать вместе с настоящими игроками. Таким образом, наблюдаемое следование нашей экономики и политики в фарватере Запада объясняется еще и тем, что большинство иранских интеллектуалов – те, что попали в число руководителей страны, – считают своим моральным долгом служить лишь переводчиками для западных экспертов. Быть всего лишь исполнителями западных программ и задач. В конце концов, разве мы сами не знаем, сколько у нас заброшенных деревень и пригодных для посевов площадей, сколько рек, текущих впустую, и сколько тысяч обмелевших ирригационных каналов, сколько тысяч неграмотных безработных или граждан, которым не доступны школьное образование и медицинское обслуживание[181]? Чтобы выяснить это, нам не нужны иностранные советники и консультанты. Если бы зависимость от них решила хоть малую часть наших проблем! Наступит ли день, когда мы осознаем, что в этой орде советников и консультантов нет необходимости…

Сегодня западные политики и их консультанты опираются на пораженных Западом интеллектуалов в иранском правительстве и ведут себя с нами точно так же, как британский и русский послы вели себя с Атабеком[182] и Амиром Кабиром[183], – если, конечно, сравнение нынешних пораженных Западом политиков с крупными фигурами прошлого само по себе допустимо. В прошлом только послы давали советы, но сегодня советчиков легион. Да и Атабек и Амир Кабир были опытными немолодыми государственными деятелями, их жизнь соответствовала меркам и традициям Востока, проходила в хитросплетениях верований и обычаев нашей части света. Сегодня западные советы получают пораженные Западом интеллектуалы, не имеющие ни политического веса Атабека или Амира Кабира, ни хотя бы предприимчивости Хаджи Мирзы Агаси[184], представления о некомпетентности которого основаны неизвестно на чем[185].

Вот так осуществляется управление нацией. Ее отдали на милость машине, под руководство пораженных Западом интеллектуалов, в руки организаторов семинаров и конференций и составителей Второго и Третьего пятилетних планов. Мы висим на ниточке невозвратных грантов и смешных инвестиций в полуиндустриальные, не имеющие корней проекты.

Однако о зависимости от машин сказано достаточно. Давайте внимательно посмотрим на то, что представляют собой руководители нации и ее пораженная Западом интеллигенция. Суждение мое будет обобщенным, выделить тех, кто, на ваш взгляд, является исключением, вы сможете сами.