Если письмо было изобретением, в чем именно заключалась новизна? Что оно привнесло в мир такого, чего не было раньше? Более того, изобретения требуют изобретателей. Кто были эти люди, предполагаемые архитекторы систем письма, и что, по их мнению, они делали? Лишь в очень немногих случаях мы знаем, кто они: например, знаменитый индеец племени чероки Секвойя, который в первые десятилетия XIX века разработал полную слоговую азбуку из 85 знаков для своего родного языка (Rogers 2005: 247–248), и корейский ван Седжон, который в 1446 году опубликовал собственный проект алфавита из 28 букв в документе, озаглавленном «Наставление народу о правильных звуках» (Coulmas 2003: 156–166). Это были люди, уже знакомые с письменными традициями, и, конечно же, именно поэтому у нас есть записи, свидетельствующие об их достижениях. Естественно, мы не должны поддаваться искушению предположить, что в доисторические времена не было изобретателей лишь потому, что в отсутствие документов их невозможно идентифицировать. Лингвист Джон Дефрансис заявляет, что приблизился к определению личности изобретателя того, что, по общему мнению, является самой ранней известной системой письма в мире – шумерской (DeFrancis 1989: 75). То был безымянный житель города Джемдет-Наср в Месопотамии, живший около 3000 года до нашей эры. Что же он изобрел?

Рис. 5.9 Надпись на табличке из Джемдет-Насра, Шумер, около 3000 года до нашей эры. Воспроизведено по: Vaiman 1974: 18.

Ответом, согласно Дефрансису (1989: 74), является принцип ребуса, то есть принцип, по которому пиктографический знак используется для представления не вещи, которую он изображает, а звука произносимого слова, обозначающего эту вещь. Например, соединив изображение пчелы (bee) с изображением листа (leaf), можно составить фонетическое представление слова «вера» (belief) (ibid.: 50). На ранней табличке из Джемдет-Насра изображение тростника в верхнем левом углу представляет звучание слова «тростник», которое оказалось омофоничным слову «возместить» (рис. 5.9). Писец, очевидно, имел в виду последнее значение. Как и многие таблички того периода, эта была частью записей, которые велись для местного храма и содержали подробное описание доходов и расходов.

Надо заметить, что точное значение принципа ребуса является предметом некоторых споров среди историков письма, и я, конечно, недостаточно компетентен, чтобы высказываться по этому вопросу. Похоже, мало кто сомневается, что этот принцип имел решающее значение для процесса фонетизации, в ходе которого графические изображения стали обозначать звуки речи. Но совсем другое дело утверждать, как то делает Дефрансис, что этот шаг стал «одним из величайших изобретений в истории человечества» (1989: 50), поскольку это значит выносить ретроспективное суждение в свете последующей истории, о которой ее создатели ничего знать не могли. Как заметил Рой Харрис, мы неправильно понимаем проблему происхождения, ставя ее с точки зрения цивилизации, которая уже усвоила письменность и ее последствия (Harris 1986: 29). Нам, воспитанным в традициях академической грамотности, слишком легко представить, что первыми людьми, которые изобразили звуки речи при помощи графических элементов, кем бы эти люди ни были, двигало футуристическое ви́дение всецело грамотного общества. Именно эта телеологическая концепция истории письма лежит в основе популярной идеи о неизбежном однолинейном развитии от пиктографии через слоговое письмо к алфавиту.

В одном, на мой взгляд, мы можем быть относительно уверены. Те безымянные люди, которым современные ученые приписывают изобретение самой ранней письменности – а их, похоже, было несколько, и они пришли к одной и той же идее совершенно независимо друг от друга, – не исходили из абстрактной задумки, после приступая к созданию полноценных, специальных систем письма. Они даже не представляли себе возможность существования письма в том виде, в каком оно известно нам сегодня. Всё, что они делали, – это находили целесообразные решения весьма специфических локальных трудностей, связанных с такими задачами, как ведение счетов, запись имен, регистрация прав собственности или предсказание судьбы. В каждом случае решение заключалось в использовании хорошо известных и легко узнаваемых изображений для новой цели – обозначения звуков речи. То, что современные историки высокопарно называют «системами письма», несомненно, развивалось как совокупность подобных практических решений. Дефрансис прав, называя их «наспех построенными структурами», у которых «меньше сходства с тщательно сконструированными схемами представления разговорных языков, чем с мешаниной мнемонических подсказок, которые опытные читатели могут использовать для получения связных сообщений» (DeFrancis 1989: 262). Иначе говоря, они были больше похожи на устройства Руба Голдберга, чем на образцовые примеры инженерного проектирования, подразумеваемые понятием письма как технологии[26].