Одной из главных жертв фрагментации линий движения, познания и описания, о чем было сказано выше, и их сжатия в ограниченные пятна стал концепт места. Некогда бывшее мгновением отдыха в пути, в эпоху модерна место превратилось в центр (nexus), внутри которого содержится вся жизнь, рост и активность. Между так понятыми местами есть лишь соединения. На современной карте каждое такое место условно обозначено точкой. Однако, чтобы показать, что оно занято, его можно изобразить в виде незаштрихованного круга, а многообразных оккупантов (людей и вещи, которые там находятся) обозначить в виде мелких точек внутри. Вот так:

То, кем или чем являются оккупанты на этом изображении, не имеет никакого отношения к тому, где они находятся или как они там оказались. Картинка напоминает одну из тех игр, участники которых соревнуются в перемещении своих фишек по доске с позиции на позицию (рис. 3.7). Идентичность каждой фишки фиксируется до начала игры и остается неизменной на ее протяжении независимо от количества сделанных ходов. Аналогичным образом, как мы видели, предполагается, что транспортировка людей и товаров с места на место не влияет на их основные характеристики, то есть на черты, определяющие их особую природу. Но и наоборот, точно так же как позиции на доске заданы до начала игры, локационная идентичность каждого места определена независимо от идентичностей его более или менее врéменных оккупантов. На карте, как и на игровой доске, локации или позиции можно соединить линиями, чтобы обозначить возможные ходы. Эти линии, разумеется, являются статичными соединителями точка-точка. Вместе они образуют сеть, где каждое место фигурирует как ступица, от которой веером расходятся соединения, как спицы в колесе (см. рис. 3.8, слева).

Рис. 3.7 Часть доски для игры «Путешествие по Европе». Игроки должны перемещать свои фигурки от одного города к другому, в зависимости от доставшихся карточек, при этом количество ходов определяется броском кости, но ходы осуществляются только по отмеченным линиям.

На первый взгляд, существует поразительное сходство между такого рода образом и узорами, которые рисуют вальбири из Центральной Австралии, часто пальцами на песке, рассказывая о землесозидающих путешествиях своих предков во Время Сновидений. Места, из которых предки вышли или через которые они прошли, изображены кругами, а тропы между ними – соединительными линиями. В примере, воспроизведенном на рисунке 3.9, который скопирован с рисунка, сделанного на бумаге, показано, как предок выходит из земли в точке А, перемещается в соседнюю точку В, а затем проходит через C, D, E и F, прежде чем вернуться в землю в точке А. Для нас, как на самом деле и для Нэнси Манн, этнографа вальбири, каждое место выглядит как вместилище жизни, связанное с другими местами как узловыми точками в сети (Munn 1973a: 213–215). Но внешность обманчива.

Рис. 3.8 Модель места как ступицы-и-спиц (слева) в сравнении с местом как узлом переплетенных линий жизни (справа). На диаграмме слева круг представляет собой место, точки – его оккупантов, а прямые линии обозначают соединители транспортной сети. На диаграмме справа линии – это живые обитатели, а узел посередине – место.

Рис. 3.9 Изображение мест и троп, скопированное с рисунка, сделанного вальбири на бумаге. Перерисовано из книги Манн (1973a: 194). С разрешения Издательства Оксфордского университета.

Крайне важную подсказку дает тот факт, что место обычно изображается, как и на нашей иллюстрации, не одним кругом, а серией концентрических колец или спиралью, вьющейся к центру. Более того, Манн говорит, что концентрические кольца и спираль понимаются как эквивалентные формы (1973a: 202). Эти формы не статичные и, строго говоря, не замыкающие. Они не окружают ничего, кроме самих себя. То, что они описывают, – не внешняя граница, очерчивающая внутреннее пространство, в котором содержится жизнь, а, скорее, течение самой жизни, циркулирующей вокруг фокуса. В мышлении вальбири место сродни вихрю. Хотя обычно кольца или спирали и линии между ними рисуются отдельными штрихами, так что кажутся пересекающимися, передаваемое ими движение непрерывно. Появляясь из-под земли в фокальной точке, предок «ходит вокруг», разбивая лагерь, описывая всё расширяющуюся спираль, пока в итоге не уйдет прочь. Возвращаясь, он проделает то же движение в обратном порядке. Вот так:

По той же причине, по которой круговые линии на рисунках вальбири – это не границы содержания, прямые линии – не соединители. Оба вида линий, круговые и прямые, суть следы жестовых движений пишущей руки, которая повторно осуществляет движения предков вдоль их исходных троп. Каждая такая тропа, согласно Манн, является «чем-то вроде линии жизни» (1973a: 214), прочерчивающей последовательность сменяющих друг друга «выхода» и «входа». На выходе движение вкруговую разворачивается в движение прочь; на входе – движение в сторону сворачивается в круговое движение. Но в самом сердце места, как в центре вихря, вообще ничего не движется. Это точка абсолютного покоя, где, согласно концепции вальбири, предок погружается обратно в землю, откуда он изначально пришел. И всё же возвращение никогда не бывает окончательным, ведь оживляющая место энергия предков периодически вновь воплощается в производимых ею на свет поколениях живых людей, которые выходят из земли, рождаясь, и возвращаются в нее, умирая. Обитая вокруг мест, откуда вышли, эти поколения живых людей в своей повседневной активности повторяют прогулки предков, хотя и в более мелком масштабе, прокладывая мириады капиллярных троп там, где последние оставили артериальные следы. Для них жизнь тоже продолжается вокруг мест, а также в приближении к другим местам и в отдалении от них. Вы разбиваете лагерь, прогуливаясь вокруг места; вы поддерживаете себя и своих спутников охотой и собирательством, двигаясь вдоль троп, ведущих от одного места для лагеря к другому. Но вы входите в место только для того, чтобы умереть.

Как я уже отмечал выше, говоря о странствии, жизнь человека-вальбири проложена на земле в виде суммы его троп. Тогда предположим, что нам нужно нарисовать лишь один промежуток троп человека, показывающий его приход в некое место, его пребывание там в течение некоторого времени и, наконец, его уход. Это может выглядеть примерно так:

Конечно, там он проводит время не один, поскольку встречает других, которые, быть может, пришли туда по другим тропам и, в свою очередь, уйдут разными путями. Если мы дополним картинку их следами, она станет куда более запутанной. Теперь место выглядит как сложный узел. Моя задача состоит не в том, чтобы распутать этот узел, а в том, чтобы сравнить его с моделью ступицы-и-спиц, с которой я начал этот раздел (см. рис. 3.8). В последней модели центр, как контейнер для жизни, четко отличается от содержащихся в нем индивидов, каждый из которых представлен мобильной точкой, а также от линий, соединяющих его с другими центрами в сети. Узел, напротив, не содержит в себе жизнь, а, скорее, сформирован из тех самых линий, вдоль которых она живется. Вместе эти линии завязываются в узел, но они не ограничиваются им. Напротив, они тянутся за его пределы лишь для того, чтобы завязаться с другими линиями в другие узлы. Вместе они образуют то, что я назвал сплетением. Таким образом, каждое место – это узел в сплетении, а нити, из которых оно состоит, – линии странствия.

Именно поэтому я систематически называл странников обитателями, а не местными, а то, что они знают, – знанием скорее обитательским, чем местным. Поскольку было бы совершенно неверно предполагать, что такие люди ограничены конкретным местом или что их опыт определен узкими горизонтами жизни, проживаемой лишь там. Однако было бы столь же неверно предполагать, что странник бесцельно бредет по поверхности земли, без места или жилища. Опыт обитания не может быть схвачен в терминах общепринятой оппозиции между оседлым и кочевником, поскольку эта оппозиция сама по себе основана на противоположном принципе оккупации. Оседлые занимают места; кочевникам это не удается. Однако странники – это не малоуспешные или вынужденные оккупанты, а состоявшиеся обитатели. На самом деле они могут много путешествовать, переходя с места на место – часто на значительные расстояния – и посредством этих передвижений внося свой вклад в непрерывное формирование каждого из мест, через которые они проходят. Иначе говоря, странствие ни безместно, ни привязано к месту, но местосозидательно (place-making). Можно было бы описать его как плавную линию, проходящую через вереницу мест, – вот так:

Но теперь давайте вернемся к линии другого вида – той, которую Клее описал через назначение ряда встреч. Строго говоря, эти встречи назначает, конечно, не линия, а точка. По цепочке соединений она перепрыгивает из одного предопределенного местоположения в другое – вот так:

Предположим, что эта точка представляет индивида с напряженным графиком. Переходя от одной встречи к другой, он вечно спешит. Почему должно быть так?

Для странника, чья линия выходит на прогулку, скорость не проблема. Спрашивать о скорости странствия так же бессмысленно, как спрашивать о скорости жизни. Важно не то, как быстро ты движешься, с точки зрения отношения расстояния к затраченному времени, а то, что это движение должно быть синхронным, или сонастроенным с движениями других феноменов обитаемого мира. Вопрос «сколько времени это займет?» становится актуальным лишь тогда, когда длительность путешествия измеряется исходя из заранее определенного пункта назначения. Но когда динамика движения – как в перемещении, ориентированном на пункт назначения, – редуцируется к механике передвижения, скорость путешествия становится ключевой проблемой. Путешественник, чья жизнедеятельность организована в соответствии с последовательностью остановочных пунктов, стремится проводить время в местах, а не между ними. Пока он находится в пути, ему нечем заняться. Бóльшая часть истории транспорта связана с попытками сократить эти лиминальные, промежуточные периоды путем разработки всё более быстрых механических средств. В принципе скорость транспорта может быть увеличена до бесконечности; действительно, в совершенной системе путешественник мог бы прибыть в пункт назначения в кратчайшие сроки. Но на практике транспорт никогда не бывает совершенным, точно так же, как невозможно находиться в нескольких местах одновременно. В системе всегда есть какие-то трения. Таким образом, в отличие от странника, который движется со временем, транспортируемый путешественник мчится против времени, видя в его прохождении не органический потенциал для роста, а механические ограничения своего оборудования. Будь всё так, как ему хочется, к каждой точке всей его сети соединений, проложенной на плоскости настоящего, можно было бы получить доступ одновременно. И вот, движимый недостижимым идеалом, наш индивид спешит из пункта в пункт, при этом пытаясь – разумеется, безуспешно – быть везде одновременно. Время, которое на это уходит, есть мера его нетерпеливости.

Иначе говоря, возможность чистого перемещения – это иллюзия. Нельзя добраться из одного места в другое, перескочив через весь мир, и, прибыв на место, путешественник никогда не может быть таким же, каким был, отправившись в путь. И как раз потому, что идеальный транспорт невозможен (поскольку всякое путешествие – это движение в реальном времени), у мест есть не только положение, но и история. Кроме того, коль скоро никто не способен быть везде одновременно, нельзя полностью отделить динамику движения от формирования знания, как если бы они располагались на ортогональных осях, идущих соответственно латерально и вертикально, поперек и вверх. На практике разум никак не может покинуть тело и воспарить над поверхностью мира, чтобы перемещаться по нему, просто собирая данные и превращая их в структуры объективного знания. Чистая объективность так же иллюзорна, как и чистое перемещение, и во многом по одним и тем же причинам. Эту иллюзию можно поддерживать только путем подавления воплощенного опыта движения с-места-на-место, присущего жизни, росту и познанию. Даже геодезист для выполнения своей работы должен двигаться и волей-неволей позволять своим глазам блуждать по ландшафту точно так же, как современный читатель, переворачивая страницы, позволяет своим глазам блуждать по печатному тексту. В обоих случаях опыт движения неизбежно вторгается в практику наблюдения. В действительности для всех нас знание не выстраивается по мере того, как мы идем поперек, а, скорее, растет по мере того, как мы движемся вдоль.

Вероятно, положение людей в современных мегаполисах по-настоящему определяется степенью, в которой они вынуждены обитать в среде, спланированной и выстроенной специально в целях оккупации. Архитектура и общественные пространства застроенной среды вмещают и замыкают; ее дороги и магистрали соединяют. Сегодня транспортные системы охватывают земной шар обширной сетью соединений между пунктами назначения. Для пассажиров, пристегнутых ремнями к сиденьям, путешествие перестало быть опытом движения, в котором действие и восприятие тесно связаны, а превратилось в опыт вынужденной неподвижности и сенсорной депривации. По прибытии путешественник освобождается от своих оков лишь для того, чтобы обнаружить, что его свобода передвижения скована рамками места. И всё же структуры – ограничивающие, направляющие, сдерживающие – не вечны. Они непрестанно подтачиваются тактическими маневрами обитателей, чьи «блуждающие линии» (lignes d'erre) или «продуктивное бродяжничество», по словам де Серто (2013: 49), подрывают стратегические проекты строителей общества, заставляя их постепенно проседать и проваливаться. Совершенно независимо от людей, которые могут принимать или отвергать правила игры, среди этих обитателей есть бесчисленное множество нелюдéй, которые вообще не обращают на них внимания. Летающие, ползающие, извивающиеся и роющие норы повсюду над и под регулярной, линеаризованной инфраструктурой оккупированного мира, существа всех видов непрерывно перестраивают ее разрушающиеся фрагменты, реинкорпорируя их в свой собственный жизненный уклад.

Действительно, ничто не ускользнет от протянутых обитателями щупалец сплетения, ведь его непрерывно расползающиеся линии исследуют каждую трещину или расщелину, которые потенциально могли бы открыть дорогу росту и движению. Жизнь не сдержать – скорее, она проложит свой путь через мир вдоль мириад линий своих отношений. Но, если жизнь не замкнута в границах, ее нельзя и окружить. Тогда что происходит с нашим концептом среды? Это то, что буквально окружает. Для обитателей, однако, среда состоит не в окружении ограниченного места, а в зоне, где несколько их троп плотно перепутаны. В этой зоне сплетения – мешанине спутанных линий – нет ни внутреннего, ни внешнего, лишь отверстия и проходы. Иначе говоря, экология жизни должна быть экологией нитей и следов, а не точек и соединителей. А предметом ее исследования должны быть не связи между организмами и их внешней средой, а отношения вдоль их по-разному сплетаемых жизненных путей. Другими словами, экология – это исследование жизни линий.