Я сказал, что рисование линии на карте-схеме похоже на рассказывание истории. Действительно, два этих процесса обычно происходят совместно как взаимодополняющие нити одного и того же действия. Таким образом, линия рассказа идет вдоль, как и линия на карте. Вещи, о которых повествует история, скажем так, не столько существуют, сколько случаются; каждая из них – момент непрерывной активности. Словом, эти вещи – не объекты, а темы. Лежащая в слиянии действия и ответа, каждая тема определяется своими отношениями с вещами, которые проложили ей путь и теперь совпадают с ней и следуют за ней в мир. Здесь смысл «отношения» необходимо понимать вполне буквально, не как соединение между заранее локализованными сущностями, а как путь, проложенный через места живого опыта. Отнюдь не соединяя точки в сети, всякое отношение – это линия в сплетении перепутанных троп. Таким образом, рассказывать историю – значит соотносить в повествовании события прошлого, заново прочерчивая в мире тропу, по которой другие, рекурсивно подбирая нити прошлых жизней, могут следовать в процессе прядения своих собственных. Но, скорее, как при завязывании петли или вязании, нить, которую прядут сейчас, и нить, взятая из прошлого, сделаны из одной и той же пряжи. Не существует точки, в которой заканчивается история и начинается жизнь. Вот так:

На недавней конференции российский антрополог Наталья Новикова представила доклад о смысле самоопределения у народа хантов из Западной Сибири, истолковав то, что старые ханты-сказители продолжают рассказывать по вечерам до тех пор, пока все остальные не уснут, таким образом, что никто никогда не должен знать, чем на самом деле закончились их истории (Novikova 2002: 83). Хантыйское слово, обычно переводимое как «история», буквально означает путь – не в смысле предписанного кодекса поведения, санкционированного традицией, а в смысле тропы, по которой нужно следовать, вдоль которой можно продолжать идти, а не заходить в тупик или попадать в петлю бесконечно повторяющихся циклов (Kurttila and Ingold 2001: 192). Точно так же истории, рассказываемые охотниками-орочонами, каждый вечер возвращающимися в лагерь, редко завершаются смертью добычи, а, скорее, подробно описывают всё интересное, что было замечено или встречено вдоль тропы. Истории для орочонов не должны заканчиваться по той же самой причине, по которой не должна заканчиваться жизнь. Они, скорее, продолжаются до тех пор, пока седло, воплощение единства человека и его верхового оленя, продолжает продевать стезю через лес[16]. А поскольку седла передаются по наследству, каждое поколение подхватывает и продолжает истории своих предшественников (Kwon 1998: 118–121). Как в случае с линией, которая выходит на прогулку, в истории, как и в жизни, всегда есть куда пойти дальше. И в рассказывании историй, как и в странствии, именно в движении с места на место – или от темы к теме – интегрируются знания.

Но теперь давайте предположим, что история рассказывается не голосом, а на письме. Вместо потока вокального звука мы имеем линию рукописного текста. Разве эта линия не выходит на прогулку, тоже непрерывно продвигаясь от кончика пера по мере продолжения рассказа? В своем обсуждении параллелей между ходьбой и повествовательным письмом Ребекка Солнит проводит именно такую аналогию:

Писать – значит прокладывать новую тропу в ландшафте воображения или указывать на новые особенности знакомого маршрута. Читать – значит путешествовать по этому ландшафту с автором в качестве гида. <..> Я часто мечтала, чтобы мои предложения могли быть записаны в виде единственной строки, убегающей вдаль, чтобы было ясно, что предложение – тоже дорога, а чтение – путешествие.

Как я покажу ниже, желанию Солнит отчасти мешает исполниться ее понимание письма как того, что состоит из предложений и появляется на странице в виде отдельных букв и равномерно расположенных слов машинописного текста. Для читателей средневековой Европы, однако, аналогия между чтением и путешествием была бы самоочевидна, даже несмотря на то, что линии манускрипта продвигались строка за строкой, а не вдоль одной непрерывной тропы.

Средневековые комментаторы, как мы видели в главе 1, вновь и вновь сравнивали чтение со странствием, а поверхность страницы – с обитаемым ландшафтом. Точно так же, как путешествовать – значит помнить путь, а рассказывать историю – помнить, как она развивается, читать означало проходить по тропе через текст. Текст запоминали почти так же, как историю или путешествие. Иначе говоря, читатель обитал в мире страницы, переходя от слова к слову, как рассказчик – от темы к теме, а путешественник, с места на место. Мы видели, что для обитателя линия прогулки – это путь познания. Точно так же линия письма является для него способом запоминания. В обоих случаях знание интегрируется вдоль тропы движения. И в этом отношении нет принципиального различия между рукописью и историей, озвученной в речи или песне. Однако, как я сейчас покажу, существует фундаментальное различие между строкой, написанной или озвученной, и модерной машинописной или печатной композицией. Стало быть, различие следует искать не в самом письме, а, скорее в том, что с ним происходит, когда на смену текучей рукописной буквенной линии приходят соединительные линии заранее составленного сюжета.

Письмо, как оно понимается в проекте модерна, – это не практика написания или создания линий. У так понятого письма мало общего с ремеслом писца, если оно вообще имеет к нему хоть какое-то отношение. Как мы отмечали в главе 1, отдавая должное де Серто, модерный писатель сталкивается с чистой поверхностью страницы как с пустым пространством, ожидающим возведения конструкции, чьим автором будет он один (Серто 2013: 243). В этом пространстве он раскладывает лингвистические фрагменты – буквы, слова, предложения, – которые через иерархическое размещение можно объединить в целостную композицию. На самом деле его практика мало чем отличается от практики картографа, который так же расставляет иконические фрагменты на поверхности бумаги, отмечая местоположение объектов в мире. Ни на странице книги, ни на поверхности карты жесты автора не оставляют никаких следов, кроме этих дискретных и компактных знаков. Это всё, что осталось от изначальных линий, соответственно, рукописи и карты-схемы. Можно соединить в воображении расположенные на странице элементы, чтобы создать сюжет – литературный эквивалент графика ученого или плана туристического маршрута. Но линии сюжета не прочерчиваются читателем по мере продвижения сквозь текст. Они, скорее, должны быть спланированы еще до начала путешествия. Эти линии – соединители. Читать их, как осознал Андре Леруа-Гуран (1993: 261), – значит изучать план, а не следовать по тропе. В отличие от своего средневекового предшественника – обитателя страницы, близоруко запутавшегося в чернильных следах, – современный читатель обозревает страницу как бы с большой высоты. Пересекая ее от точки к точке, как королевский флот в открытом море, он перемещается по ее площади. При этом он оккупирует страницу и утверждает свое господство над ней. Но он в ней не обитает.

Хотя я вдохновлялся рассказом де Серто о трансформации письма, сопровождавшей наступление модерна, в одном он ошибается. Размещая словесные фрагменты в разных точках пространства страницы, говорит нам де Серто, современный писатель вовлечен в «подвижную, последовательную и регулируемую практику – подобную ходьбе» (2013: 243). Однако единственное, чего ходьба не делает, – это не оставляет за собой фрагменты. Таким образом, практика письма, порождающего фрагменты, не может быть равносильна ходьбе. Конечно, пешеход передвигается на стопах, оставляя на земле последовательность отдельных отпечатков, а не непрерывный след. Рассказчик делает во многом то же самое, как подчеркнул Джон Бёрджер. Он пишет:

Ни одна история не похожа на колесное транспортное средство, чей контакт с дорогой непрерывен. Истории ходят, как животные и люди. Их шаги – не только между рассказанными событиями, но и между предложениями, а иногда и между словами. Всякий шаг переступает через что-то нескáзанное.

Действительно, то же можно было бы сказать и о рукописи. Даже при скорописи автору приходится время от времени отрывать перо от поверхности бумаги: между словами, а иногда и между буквами.

Но несмотря на то, что следы пишущего от руки могут быть прерывистыми, даже точечными, движение, которое их порождает, континуально и не терпит прерываний. Мы можем вспомнить из главы 1, что средневековые ученые обозначали это движение, которое они сравнивали со странствием, при помощи понятия ductus – и это понятие до сих пор используется палеографами применительно к движению руки при письме. Как объясняет Розмари Сассун, ductus письма от руки сочетает в себе «видимый след движения руки, когда перо находится на бумаге, и невидимый след движений, когда оно не соприкасается с бумагой» (Sassoon 2000: 39). Таким образом, пишущий от руки подобен вышивальщице бегущим стежком, чья нить не прерывается, даже если на поверхности она застывает в виде равномерно расположенных штрихов, или лодочнику, который продолжает грести, даже когда поднимает весла из воды, или, в самом деле, пешеходу, который не перестает идти, поочередно отрывая каждую ногу от земли. Таким образом, отпечатки ног – это не фрагменты, равно как и буквы и слова рукописи. Они не отрываются от линии движения, а засеиваются вдоль нее.

Я утверждаю, что, когда писатели прекратили совершать эквивалент прогулки, их слова сократились до осколков и в дальнейшем сами раскололись. В диссертации о ходьбе, движении и восприятии Венди Ганн (1996) ставит вопрос: «Чем следы отпечатков ног на песке отличаются от записей ходьбы, полученных благодаря инструментам анализа походки?» Научное исследование походки трактует ходьбу как механический процесс передвижения и регистрирует кинезис тела подопытных посредством построения схемы положения выбранных суставов через равные промежутки времени и соединения точек схемы для формирования графика. Хотя результирующие линии непрерывны, эти линии являются соединителями и, как таковые, они лишены движения. Это линии локомоции, а не движения, и они проходят поперек, от точки к точке, а не вдоль тропы собственного образа жизни пешехода. Ганн отмечает, что в одном отпечатке ноги больше движения, чем во всех этих линиях вместе взятых, даже несмотря на то, что сам отпечаток относится к прерывистой серии (ibid.: 37–38). Точно так же в одном следе письма от руки больше движения, чем в целой странице печатного текста. Если письмо от руки подобно ходьбе, тогда линия набора текста (соединение равномерно расположенных букв) подобна записи анализа походки (соединение равноудаленных участков).

Когда сегодня мы смотрим на печатную страницу, мы видим, как там ряд за рядом размещены компактные и самозамкнутые графические знаки. В том виде письма от руки, который имитирует печать, – например, в таком, который требуется, когда мы заполняем бюрократические формы, – линия никуда не идет. Она исполняет миниатюрный пируэт на одном месте, а потом ручка поднимается и смещается немного вправо, где снова делает то же самое. Эти поперечные движения не входят в акт письма; они служат только для перемещения ручки с места на место. Печатная машинка работает по точно такому же принципу – клавиши, на которые нажимают пальцы, доставляют готовые формы букв на страницу, но о боковом смещении заботится машинка. Здесь первоначальная связь между мануальным жестом и его графическим следом окончательно обрывается, ведь точечные удары пальцев по клавишам не имеют никакого отношения к выгравированным на них знакам, которые отпечатываются на странице. В машинописном или напечатанном тексте каждая буква или знак препинания погружены в себя, полностью оторваны от своих соседей слева и справа. Таким образом, линия-буква печатного или машинописного текста не выходит на прогулку. В действительности она вообще никуда не выходит, а остается ограничена своей исходной точкой.

В пунктирной линии, в этом воплощении модерной бюрократии, тот же самый принцип доведен до логического предела. В этой линии, которая линией не является, движение жизни сжато в ряд мгновений. Безжизненная и инертная, она не движется и не говорит. У нее нет вообще никакой индивидуальности. Это, если хотите, полное отрицание подписи, которая ставится сверху. В отличие от странника, который подписывает свое присутствие на земле разрастающейся суммой своих следов, и писца, отмечающего свое присутствие на странице непрерывно тянущейся буквенной линией, современный автор подписывает свое произведение следом жеста, столь усеченного и сжатого и столь глубоко отложившегося в двигательной памяти, что он носит этот след с собой, куда бы ни пошел, как знак своей уникальной и неизменной идентичности. Это, как выразился графолог Г. Й. Якоби, его «психологическая визитная карточка» (цитируется по: Sassoon 2000: 76). Ставить подпись на пунктирной линии – не прокладывать тропу, а оставлять пометку на вещах, которые могут быть найдены и присвоены в последовательности мест оккупации (рис. 3.5). Ничто лучше не иллюстрирует оппозицию – центральную для конституции модерна – между индивидуальными чертами и определениями социального порядка.

Рис. 3.5 Написанное печатными буквами имя и подпись автора на пунктирной линии.

Так вот, если современный писатель не прокладывает тропу, то современный читатель по ней не следует. Он, скорее, сканирует страницу, а его когнитивная задача состоит в том, чтобы пересобрать найденные там фрагменты в более крупные совокупности – буквы в слова, слова в предложения, а предложения в целостную композицию. Читая поперек страницы, а не вдоль строк, он соединяет компоненты, распределенные на поверхности, по восходящей, через иерархию уровней интеграции (см. рис. 3.6). Процедура, формально эквивалентная той, что имеет место на сборочной линии в промышленном производстве, где поперечное движение конвейерной ленты позволяет соединять компоненты, добавляемые к готовому продукту с фиксированными интервалами (Ong 1982: 118). В обоих случаях интеграция происходит не продольно, а от меньшего к большему. Вот почему – если вернуться к мечте Солнит о письме вдоль одной непрерывной линии – исполнению этой мечты неизбежно мешает предпосылка, согласно которой текст состоит из предложений. Ведь предложение – это артефакт языка, сконструированный в соответствии с правилами сборки, называемыми «грамматикой». Каждое предложение сделано из слов. Но как только в словах начинают видеть блоки для строительства предложений, то есть компоненты сборки, они больше не воспринимаются как происходящие в местах вдоль тропы, каковыми они являются для рассказчика или писца, теперь они воспринимаются, скорее, как существующие в качестве дискретных сущностей, расположенных в пространстве страницы. Они тоже состоят из элементов, а именно отдельных букв. И поэтому линия Солнит, похожая на вереницу букв, прерываемых через определенные промежутки пробелами и знаками препинания, никогда не сдвинется с места. Это не движение вдоль тропы, а неподвижная цепочка соединителей.

Рис. 3.6 Иерархия уровней интеграции в современном печатном тексте. Буквы собираются в слова (W), которые собираются в предложения (S), которые, в свою очередь, собираются в целостную композицию (C).

Завершая этот раздел, вернемся к вспыльчивому ученику Аристотеля – Аристоксену Тарентскому, с которым мы впервые встретились в главе 1. Напомним, что Аристоксен описывал просодию голоса – и в речи, и в песне – как движение с места (topos) на место. Но в то время как разговорная речь, думал он, непрерывно бредет, нигде не задерживаясь более чем на мгновение, голос певца движется ритмически, как бы удерживая равновесие так долго, как только может, в одном месте, прежде чем ускользнуть – лишь для того, чтобы восстановить равновесие в другом. Подвижность ходока и ритмичность танцора можно сравнить в тех же терминах. Когда впоследствии греческие тексты были «размечены» в целях ораторского исполнения или интонирования, эта динамика движения и покоя в мелодической линии указывалась с помощью акцентов и знаков препинания. Цель пунктуации, в частности, состояла в том, чтобы показать, где оратор может сделать паузу, чтобы перевести дух. Однако важно, что это были паузы в непрерывном потоке, подобно передышкам в пути с места на место. Мы видели, как раннесредневековые писатели стали понимать этот поток в терминах ductus'а, как путь через композицию. «Риторический концепт ductus, – объясняет Мэри Каррутерс, – подчеркивает поиск пути, организуя структуру всякой композиции в виде путешествия через серию взаимосвязанных этапов, на каждом из которых оно протекает по-своему» (Carruthers 1998: 80).

Поток здесь подобен динамическим контурам земли, когда в процессе движения вдоль тропы по-разному текстурированные поверхности появляются и исчезают из поля зрения. Таким образом, «этапы» композиции следует сравнивать не с шагами в марше прогресса, а со сменяющими друг друга перспективами, открывающимися на пути к цели. Переход от этапа к этапу подобен повороту за угол, раскрывающему впереди новые горизонты (Ingold 2000: 238). Но по мере того, как рукописный текст уступал место печатному, страница теряла свой голос, а задача читателя превращалась из странствия в навигацию – в соединение компонентов сюжета, – поток ductus'а затих, а его место заняли мириады крошечных фрагментов. Стало быть, роль пунктуации заключалась уже не в том, чтобы помогать читателям модулировать поток, а, скорее, в том, чтобы помогать им пересобирать элементы текста. Знаки препинания, которые некогда обозначали поворотные пункты на прогулке или паузы в пути, теперь стали указывать на стыки в сборке, отмечая сегменты вертикально интегрированной синтаксической структуры. Они не имеют ничего общего с исполнением, а связаны исключительно с познанием (cognition).