Я утверждал, что жизнь не замкнута в точках, а проживается вдоль линий. Но растет она или течет? С чем нам сравнить ее движение – с течением ручья или реки, прорезающих ландшафт на пути к морю, или лучше со стеблями растений, тянущихся вверх к свету? Возможно, эти альтернативы не являются взаимоисключающими – в конечном счете рост дерева зависит от течения сока в несущем его лубе, точно так же, как река приносит питание и плодородие земле вдоль своих берегов. Тем не менее на протяжении всей истории западного мира, от классической античности до наших дней, гидравлические и арбористические метафоры боролись за господствующее положение или искали компромисс в самых причудливых и невероятных решениях. Нигде это не было столь очевидно, как в практике генеалогии – прослеживания путей человеческой жизни от родовых источников или корней до современных проявлений. В этой краткой интерлюдии я обращаю свое внимание на генеалогическую линию.

Назовите слово «линия» социальному антропологу, и родство или генеалогическая связь, наверное, первыми придут ему или ей в голову. Никакая другая линия не оказывала такого влияния на дисциплинарное воображение. Именно в схемах родства и происхождения антропологи чаще всего чертят линии в своих тетрадях и текстах. Тем не менее, как я стремлюсь показать, в ходе кооптации генеалогической линии в качестве инструмента научного метода она претерпела глубокую трансформацию. Ведь в схемах линия не растет и не течет, а соединяет. И по тому же принципу соединяемые ей жизни сжимаются в точки. Однако я начну с небольшой истории, знанием которой я обязан в основном замечательной работе Кристиан Клапиш-Зубер (1991).