Из карт, которые когда-либо рисовались людьми, подавляющее большинство едва ли сохраняется вне контекста их создания. Обычно это контексты рассказывания историй, в которых люди описывают свои путешествия либо путешествия, совершенные персонажами легенд или мифов, зачастую с целью указать направление, чтобы другие могли проследовать вдоль тех же троп. Повторяя свои шаги в повествовании, рассказчики могут также жестикулировать руками и пальцами, а эти жесты в свою очередь – производить линии. По большей части такие линии совершенно эфемерны и состоят из следов, нацарапанных на песке, грязи или снегу пальцами или простым орудием, либо нанесенных на любую легкодоступную поверхность, такую как кора, бумага или даже тыльная сторона ладони. Обычно, едва они сделаны, их стирают, смывают или сминают и выбрасывают (Wood 1993: 83). Вы, конечно, можете сохранить карту-схему, которую я нарисовал, чтобы помочь вам найти дорогу к моему дому, но только до тех пор, пока вы туда не доберетесь, ведь от нее мало пользы, кроме как для этого конкретного путешествия, которое, однажды его совершив, вы вряд ли забудете. Такая карта не сообщает вам, где что находится, позволяя перемещаться из любой выбранной вами пространственной локации в любую другую. Скорее всего, линии на карте-схеме создаются посредством жестового воспроизведения фактически проделанных путешествий в места и из мест, которые уже известны благодаря историям предыдущих приходов и уходов. Соединения, разделения и пересечения этих линий указывают, какими тропами нужно проследовать, а какие могут сбить вас с пути, в зависимости от того, куда вы хотите пойти. Это линии движения. По сути, «прогулка» линии повторяет вашу собственную «прогулку» по местности.

По этой причине карты-схемы обычно не окружены рамками или границами (Belyea 1996: 6). Такая карта не претендует на то, чтобы репрезентировать определенную территорию или маркировать пространственное расположение элементов рельефа, включенных в ее границы. Имеют значение линии, а не пространства вокруг них. Точно так же, как земля, через которую проходит странник, состоит из сплетения троп путешествия, карта-схема сделана – ни больше ни меньше – из линий, которые ее образуют. Они чертятся вдоль, в процессе развития жеста, а не поперек поверхностей, на которых они нарисованы. Действительно, линии карты-схемы в принципе вообще не нужно прочерчивать на какой-либо поверхности. Жестикулирующая рука может плести их так же хорошо, как и рисовать, создавая нечто больше похожее на колыбель для кошки, чем на диаграмму. В прошлом австралийские аборигены использовали нитевые фигуры для описания «нитей» или следов-Сновидений предков (Rose 2000: 52), тогда как микронезийские мореплаватели использовали жилки кокосовых листьев, чтобы картировать пересекающиеся направления океанских волн (Turnbull 1991: 24; см.: Ingold 2000: 241). Но современные картографические планы совсем другие. У таких карт всегда есть границы, отделяющие пространство внутри, которое составляет часть карты, от пространства снаружи, которое картой не является. Конечно, на карте есть много линий, представляющих такие вещи, как автомобильные и железные дороги, а также административные границы. Но эти линии, прочерченные по поверхности карты, означают оккупацию, а не обитание. Они говорят о присвоении пространства, окружающего точки, которые линии соединяют или (если это границы) замыкают.

Ничто лучше не иллюстрирует это различие между линиями карты-схемы и линиями картографического плана, чем наша привычка рисовать на картах обоих видов (Orlove 1993: 29–30). Рисовать на карте-схеме – значит просто добавлять след еще одного жеста к следам предыдущих. Такая карта может быть продуктом общения многих рук, где участники по очереди добавляют линии, описывая свои различные путешествия. Карта растет линия за линией по мере продолжения разговора, и не бывает момента, когда ее можно было бы назвать по-настоящему завершенной. Ибо в каждом вмешательстве, как отмечает Барбара Белия, «жест становится частью карты» (1996: 11). Однако рисовать на картографическом плане – совсем другое дело. Морской навигатор может нанести свой курс на карту при помощи линейки и карандаша, но линия, проведенная по линейке, не составляет часть карты и должна быть стерта после завершения рейса. С другой стороны, если бы я взял ручку и – рассказывая историю путешествия – прочертил свой путь чернилами по поверхности карты, меня сочли бы совершившим преступление, как если бы я полностью исписал печатный текст книги! Ниже я еще вернусь к параллели между картой и книгой, поскольку, как я покажу, линия письма претерпела историческую трансформацию, такую же как та, что произошла с нарисованной на карте линией. Здесь мой аргумент состоит в том, что жестовый след или линия, вышедшая на прогулку, не имеет никакого отношения к дисциплине картографии. Далекий от того, чтобы стать частью карты, след считается наростом, который требуется удалить (Ingold 2000: 234). Ведь картографическая линия – не след жеста, и глаз, читая ее, не следует линии так, как следовал бы жесту. Эти линии – не следы, а соединители.

Мишель де Серто показал, как средневековые карты, которые в действительности были иллюстрированными историями, рассказывающими о предпринятых путешествиях и памятных встречах в пути, в ходе истории раннего модерна постепенно вытеснялись пространственными репрезентациями земной поверхности (Серто 2013: 222–224). В этом процессе исходные истории были разбиты на иконические фрагменты, которые, в свою очередь, были редуцированы к простым декоративным элементам, включенным, наряду с названиями мест, в содержание конкретных положений. Фрагментация историй и сжатие каждого фрагмента внутри отмеченного места поразительно схожи с влиянием перемещения, ориентированного на пункт назначения, на более ранние практики странствия. В картировании, как и в путешествии, тропа, оставленная в виде следа жеста, превращается в эквивалент пунктирной линии. Провести линию на картографическом плане – всё равно что соединить точки. Такие линии, как на морской навигационной карте или карте движения воздушных судов, образуют сеть соединений точка-точка. Они позволяют потенциальному путешественнику составить план маршрута в виде цепочки соединений и, таким образом, виртуально добраться до места назначения еще до того, как отправиться в путь. Как когнитивный артефакт или сборка, план существует до своего осуществления «на местности».

Рис. 3.3 Карта ручья Скельбеккен на датско-германской границе. Воспроизведено с разрешения Sonderjyllands Statsamt из Grænseatlas 1920 года.

Тот же принцип применяется и при создании самой такой карты. Например, чтобы наметить русло реки, вы будете использовать данные топографической съемки для построения местоположений на берегах в ряде пунктов. Отметив каждый пункт точкой или крестиком, вы соедините их. Рисунок 3.3 взят с карты ручья Скельбеккен, который составляет часть границы между Германией и Данией, включенной в атлас пограничной топографической съемки 1920 года. На карте русло ручья реконструировано в виде двух рядов более-менее параллельных точек, которые соединены между собой и соответствуют его берегам. Русло, прочерчиваемое водами Скельбеккена, которые текут к морю вдоль берегов, превратилось в двойную разделительную линию, которая разрезает плоскость карты поперек, маркируя жесткую международную границу. В то время как на карте промежуточное пространство указывает на отношение между территориями по обе стороны, в мире, как говорят Жиль Делёз и Феликс Гваттари, эта середина – как раз то место, «где вещи набирают скорость». Реальный ручей течет в направлении, ортогональном территориальному отношению, «подмывая оба своих берега и разгоняясь посредине» (Делёз и Гваттари 2010: 45).

Другой пример можно найти в отчете Чарльза Гудвина (1994) о практиках составления карт археологами. В этом случае карта представляет профиль, то есть вертикальный срез, произведенный в земле на месте раскопок. В нижеследующем отрывке Гудвин описывает эту процедуру:

Чтобы разграничить то, что археолог считает двумя разными слоями грунта, между ними шпателем проводится линия. Затем линия и поверхность земли над ней переносятся на лист миллиметровой бумаги. В этом участвуют двое. Один измеряет координаты длины и глубины точек, которые нужно нанести на карту, при помощи линейки и рулетки. Он или она сообщает об измерениях в виде пар чисел, например, «сорок плюс одиннадцать целых пять десятых»… Второй археолог переносит цифры, предоставленные измеряющим, на лист миллиметровой бумаги. После нанесения ряда точек он или она создает карту, проводя линии между ними.

Линия, проведенная шпателем в земле, так же как линия, вырезанная ручьем в ландшафте, – это, конечно, след движения. Но линия на миллиметровой бумаге представляет собой цепочку соединений точка-точка (рис. 3.4). Эти линии отличаются друг от друга точно так же, как прочерченный Лоренсом Стерном взмах капрала, с которого я начал, отличается от предложенной мной реконструкции типа «Соедини точки». Оба вида линий воплощают в своем характере определенный способ познания. Но эти способы, как я сейчас покажу, принципиально различны.

Рис. 3.4 Карта профиля слоев грунта, обнаженных на боковой стороне квадратной ямы, вырытой при раскопках археологического объекта. Воспроизведено по Гудвину (1994: 611). Charles Goodwin, 'Professional Vision', American Anthropologist, Vol. 96, No. 3: 606–633. © 1994, Американская антропологическая ассоциация. Используется с разрешения правообладателей. Все права защищены.

Когда, рисуя карту-схему для друга, я вывожу свою линию на прогулку, в этом жесте я повторяю маршрут прогулки, которую совершил в сельской местности, маршрут, который изначально был проложен в виде тропы на земле. В ходе рисования я рассказываю историю путешествия, плету повествовательную нить, которая бредет от темы к теме точно так же, как во время прогулки я переходил с места на место. Эта история рассказывает лишь об одной главе в бесконечном путешествии, которым является сама жизнь, и как раз в этом путешествии – со всеми его перипетиями – мы приобретаем знания об окружающем мире. Как утверждал Джеймс Гибсон, излагая свою экологическую психологию, мы воспринимаем мир по «пути наблюдения» (1988: 282). Возникая у нас на пути, вещи то входят в поле зрения, то выходят из него, по мере того как открываются новые перспективы, а другие закрываются. Благодаря этим модуляциям в спектре отраженного света, достигающего глаз, постепенно раскрывается структура нашего окружения. В принципе, это ничем не отличается от чувств осязания и слуха, ведь, как и зрение, они являются лишь аспектами общей системы телесной ориентации. Таким образом, наше знание о своем окружении возникает в самом процессе движения через среду, в переходе с места на место и попутной смене горизонтов (Ingold 2000: 227). Будучи странниками, мы испытываем то, что Робин Джарвис (1997: 69) назвал «прогрессивным упорядочением реальности», или интеграцией знания вдоль тропы путешествия.

Однако в рамках господствующей модерной мысли вопрос познания понимается иначе. Скорее предполагается, что знание собирается путем соединения наблюдений, сделанных из ряда фиксированных точек, в целостную картину. Как мы уже видели, именно так геодезист поступает при составлении карты. Многие географы и психологи утверждают, что все мы в повседневной жизни являемся геодезистами и что мы используем наши тела, как геодезист свои инструменты, для получения данных с множества точек наблюдения, а затем эти данные передаются в разум, собирающий из них всеобъемлющее представление о мире – так называемую когнитивную карту. «Проблема восприятия», пишет психолог Кит Оутли, заключается в понимании процессов, «которые позволяют нам создавать в уме представление <..> о вещах, учитывая фрагментарный, непостоянный двумерный набор возбуждений рецепторов» (Oatley 1978: 167). Согласно этой точке зрения, знание интегрируется не через движение вдоль, а через возведение вверх, то есть через подгонку фрагментов, взятых из конкретных мест, к структурам восходящей инклюзивности. По сути, прогулка геодезиста (если он и вправду идет пешком, а не едет на транспортном средстве) разбивается и сводится к географическому аналогу пунктирной линии. Как при проведении пунктирной линии кончик карандаша приходится переносить от точки к точке, так и для получения своих данных геодезисту приходится перемещаться с одного участка на другой. Но если в первом случае поперечные движения руки являются второстепенными по отношению к процессу записи, то во втором – движения геодезиста второстепенны по отношению к процессу наблюдения. Служа лишь для перемещения агента и его оборудования – или разума и его тела – из одного стационарного локуса наблюдения в другой, они не играют никакой роли в интеграции полученной информации.

Я утверждал, что существа обитают в мире главным образом в практиках странствия. Точно так же пути познания обитателей проходят вдоль, а не вверх. Иными словами, знание обитателей – как я бы сказал – интегрируется продольно. Возьмем, к примеру, знание топонимов. Стивен Фельд пишет, что для калули из Папуа – Новой Гвинеи всякое место лежит на пути (tok), так что названия мест всегда участвуют в воспоминании – в речи или песне – о путешествии по tok, вдоль которого они находятся (Feld 1996: 103). Согласно Кларе Келли и Харрису Фрэнсису (2005), у индейцев навахо на юго-западе Соединенных Штатов названия мест, указывающие на конкретные достопримечательности, передаются последовательно, образуя истории или «словесные карты», описывающие линии путешествия, которым люди должны следовать. Однако это были скорее ориентиры, чем настоящие тропы на местности, так как последние, реагируя на вариации в распределении природных ресурсов и прочие непредвиденные обстоятельства, «будут петлять взад-вперед вдоль ориентира на словесной карте» (ibid.: 99). В исследовании саамов района Инари на северо-востоке Финляндии Нуччо Маццулло (2005: 173) показывает, как названия присваиваются, припоминаются или используются в ходе совершения конкретных путешествий или как они перечисляются в повествовании. Каждое название черпает свой смысл из этого повествовательного контекста. Таким образом, вдоль определенной реки название есть у каждого изгиба и поворота, а также у всех заводей и порогов. Однако название, отнюдь не привязанное к конкретному месту на реке, обозначает момент в путешествии вверх по течению – путешествии, которое обычно совершают те, кто живет вдоль ее берегов. Перечислить названия – значит рассказать историю всего путешествия.

Однако такие названия сами по себе ничего не значат и редко появляются на картах. Ибо геодезия – это модус оккупации, а не обитания. Названия, которые ищет геодезист, привязаны к локациям исходя из их отличительных особенностей, но без учета того, как туда добраться. Названные локации суть компоненты, которые затем собираются в более масштабную тотальность. Иначе говоря, знание оккупанта интегрируется вертикально. И это, наконец, подводит нас к сути различия между этими двумя системами познания – обитания и оккупации соответственно. В первом путь знания сам по себе является тропой движения сквозь мир: странник буквально «познаёт на ходу» (Ingold 2000: 229–30), вдоль линии путешествия. Вторая, напротив, основана на категорическом различении между механикой движения и формированием знания, или между локомоцией и когницией. В то время как первая идет поперек мира от точки к точке, вторая строится вверх из россыпи точек и накопленных материалов в интегрированную сборку.