В своих размышлениях об Арктике «Притворяясь мертвым» (1989) канадский писатель Руди Вибе сравнивает представления инуитов о передвижении и путешествиях по суше или по морскому льду с представлениями Королевского флота, который искал призрачный Северо-Западный проход на Восток. Для инуитов, как только человек начинает двигаться, он становится линией. Чтобы поохотиться на животное или отыскать другого человека, который мог потеряться, вы прокладываете одну линию следов через пространство, ища признаки другой линии, которая может привести вас к вашей добыче. Таким образом, вся земля воспринимается как сетка из переплетающихся линий, а не как сплошная поверхность[13]. Однако британцы, «привыкшие к текучим, бездорожным морям, двигались с точки зрения площади» (ibid.: 16). Военно-морское командование понимало корабль, перед отплытием подготовленный к путешествию, как мобильное судно, которое будет перевозить свою команду через моря по курсу, определяемому широтой и долготой последовательных точек в маршруте (en route), к намеченному пункту назначения. Иначе говоря, в то время как инуиты передвигались по миру вдоль троп путешествия, британцы плыли поперек того, что им виделось поверхностью земного шара. Оба вида движения, вдоль и поперек, могут быть описаны при помощи линий, но это линии принципиально разных видов. Линия, которая идет вдоль, в терминах Клее, вышла на прогулку. Напротив, линия, проходящая поперек, есть соединитель, который связывает ряды точек, расположенных в двумерном пространстве. Ниже я соотнесу это различие с дистинкцией между двумя модальностями путешествия, которые я называю соответственно странствием и перемещением.

Странник непрерывно движется. Точнее говоря, он и есть его движение. Как в примере с инуитами, представленном выше, странник реализуется в мире как линия путешествия. Клаудио Апорта, который проводил этнографические полевые исследования в общине Иглулик, сообщает, что для ее обитателей-инуитов «путешествия… были не переходом из одного места в другое, а способом существования… Акт путешествия из конкретного места или в него играет роль в определении того, кем является путешественник» (Aporta 2004: 13). Здесь путешественник и его линия – одно и то же. Это линия, продвигающаяся от кончика, по мере того как он идет дальше в непрерывном процессе роста и развития или самообновления. Пример с другой стороны света поможет укрепить эту точку зрения. Женщины-батек из Паханга, Малайзия, согласно Так По Лай (Lye 1997: 159), говорят, что корни диких клубней, которые они собирают в пищу, «ходят», как это делают люди и другие животные. Если эта идея кажется нам странной, то лишь потому, что мы склонны редуцировать ходьбу к механике передвижения, как если бы идущий был пассажиром в своем собственном теле, переносимый ногами из точки в точку. Однако для батек ходьба – это вопрос прокладывания тропы по мере движения вдоль. И как раз это делают корни, когда продвигаются вдоль линий роста, прокладывая свои пути через почву. Тропа странника и торящий тропу корень – явления одного и того же рода. То и другое иллюстрирует изречение Клее о том, что сама линия «выходит на прогулку».

Однако, двигаясь вперед, странник должен поддерживать себя, как перцептивно, так и материально, посредством активного взаимодействия с местностью, которая раскрывается вдоль пути. «Идя по тропе, – замечает Лай, – батек активно следят за ней», высматривая полезные растительные материалы для сбора, а также следы и тропы животных (Lye 2004: 64). Точно так же среди фои из Папуа – Новой Гвинеи, согласно Джеймсу Вайнеру, пешее путешествие «никогда не сводится попросту к тому, чтобы добраться из одной точки в другую». Всегда пребывая в поисках плодоносящих деревьев, качественного ротанга или съедобных личинок насекомых, фои возделывают свои тропы, превращая их в «каналы записанной активности» (Weiner 1991: 38). Для посторонних эти тропы, если они не проторены хорошо, могут быть едва заметны. В густом тропическом лесу растительность может сомкнуться за спиной у путешественника, как будто его никогда и не было. В открытой тундре или на морском льду Арктики следы могут быть быстро погребены под падающим снегом или метелью. Когда лед тает и инуиты садятся в свои каяки или китобойные лодки, следы, которые они оставляют, мгновенно стираются в водной среде. И всё же, какими бы слабыми или эфемерными ни были их следы на суше и в воде, эти следы остаются запечатленными в памяти тех, кто по ним идет (Aporta 2004: 15). Для инуита, замечает Апорта, «жизнь происходит во время путешествия. Встречаются другие путешественники, рождаются дети, а также осуществляются охота, рыбная ловля и другие виды деятельности, связанные с добычей пропитания» (ibid.: 13).

Даже моряки прокладывают свой путь вдоль невидимых линий. Всегда внимательный к ветру и погоде, приливам и отливам, полету птиц и множеству других знаков, опытный моряк может провести свой корабль через самые глубокие воды, не прибегая к картам или каким-либо приборам. Сэмюэл Джонсон проиллюстрировал третье из перечисленных им 17 значений слова «линия» («нить, протянутая для управления любыми операциями»), о которых я упоминал в предыдущей главе, строфой из исторической поэмы Джона Драйдена «Annus Mirabilis» (1666), где поэт прерывает живой отчет о сражении между английским и голландским флотом разделом по истории судоходства и мореплавания:

Драйден прославляет здесь небывалую способность английских мореплавателей находить свой путь в открытом море, а не льнуть к суше, как их предшественники.

Но хотя в этом отношении существует определенная параллель между странствием и мореплаванием, есть огромная разница между опытом моряка, для которого мореплавание является образом жизни, и взглядом высшего военно-морского командования (в моем более раннем примере), целью которого было связать порты приписки с заморскими доминионами, способствуя глобальному расширению торговли, поселений и империи. Ключевое различие, если хотите, проходит между линиями мореплавания и судоходства, или между жизнью на море и прокладыванием маршрута через (across) него. Движимый имперскими амбициями, Королевский флот стремился направлять свои корабли в пункты назначения, заданные в рамках глобальной системы координат, вытесняя традиционные навыки мореплавания в пользу инструментального расчета точечной навигации. В глазах командования корабль был не органом мореплавания, а средством перемещения.

В отличие от странствия или мореплавания, перемещение ориентировано на пункт назначения. Это не столько развитие вдоль пути жизни, сколько транспортировка людей и товаров из одного места в другое так, что их сущность остается незатронутой. Конечно, даже странник переходит с места на место, как и моряк из гавани в гавань. Он должен периодически останавливаться, чтобы передохнуть, и для этого может даже неоднократно возвращаться в одно и то же жилище или пристанище. Однако всякая пауза – это момент напряжения, которое, как при задержке дыхания, становится тем более интенсивным и тем менее устойчивым, чем дольше оно длится. Действительно, у путника или мореплавателя нет конечного пункта назначения, поскольку, где бы он ни находился, пока продолжается жизнь, он может пойти куда-то еще. Напротив, для путешественника, перемещающегося со своим багажом, каждый пункт назначения – это конечная станция, каждый порт – точка возвращения в мир, из которого он был временно изгнан в ходе перевозки. Этот пункт знаменует собой момент не напряжения, а завершения.

Вот еще один пример, иллюстрирующий контраст, а также демонстрирующий, как две модальности передвижения могут работать бок о бок в тонком балансе. Орочоны, народ на Северо-Центральном Сахалине, на Дальнем Востоке России, живут охотой на диких северных оленей. Тем не менее они ездят на охоту верхом на оседланных домашних животных того же вида и собирают добычу при помощи саней, запряженных оленями. По словам антрополога Хеоника Квона, тропа всадника в седле «интуитивна по форме, полна крутых поворотов и обходных путей». Двигаясь по своему пути, охотники всегда внимательны к ландшафту, разворачивающемуся вдоль тропы, и к населяющим его животным обитателям. Тут и там могут быть убиты животные. Но каждое из них остается лежать там, где убито, чтобы его можно было забрать позже, в то время как сама тропа извивается и в конце концов возвращается в лагерь. Однако, когда охотник впоследствии отправляется за своей добычей, он подъезжает на своих санях прямо к месту, где была спрятана туша. Как пишет Квон, санная тропа «представляет собой почти прямую линию, кратчайшее расстояние между лагерем и пунктом назначения» (1998: 118). Мало того, что санная тропа четко отличается от седельной – две эти тропы отходят от противоположных сторон лагеря и никогда не пересекаются. Жизнь проживается именно вдоль седельной тропы: у нее нет ни начала, ни конца, и она продолжается бесконечно. Эта тропа – линия странствия. Санная тропа, напротив, представляет собой линию перемещения. У нее есть начальная и конечная точки, которые она соединяет. На санях тело мертвого животного перевозится из одного места, где оно было убито, в другое, где оно будет распределено и съедено. В конце концов, когда охотник умрет, его тело на тех же санях доставят к месту захоронения в лесу.

Как показывает этот пример, странствие превращается в транспортировку не просто из-за использования источников энергии по ту сторону человеческого тела. Охотник-орочон не перестает быть странником, когда садится верхом на своего оленя, а европейский моряк не перестает быть мореплавателем, когда поднимает парус. Хотя первый полагается на силу животного, а второй – на ветер, в обоих случаях движение путешественника – его ориентация и темп – непрерывно реагирует на осуществляемый им перцептивный анализ среды, раскрывающейся в пути. По мере движения он наблюдает, слушает и чувствует, всем своим существом внимая бесчисленным знакам, которые ежемоментно вызывают мельчайшие изменения в его поведении. Сегодня странник может даже управлять машиной, такой как мотоцикл, вездеход или снегоход, как делают пастухи-саамы, собирая своих оленей. В австралийской Западной пустыне аборигены превратили автомобиль в средство странствия. В буше, объясняет Диана Янг, автомобили управляются жестово (gesturally). Водитель умело маневрирует вокруг камней, пней и кроличьих нор, оставляя следы шин, которые воспринимаются и интерпретируются точно так же, как следы тех, кто путешествует пешком. Таким образом, «следы, оставляемые автомобилем на земле, воспринимаются как жесты водителя» (Young 2001: 45).

Стало быть, перемещение (transport) характеризуется не использованием механических средств, а распадом тесной связи, которая в странствии сопрягает передвижение и восприятие. Перевозимый путешественник становится пассажиром, который не движется сам по себе, а, скорее, движим с места на место. Виды, звуки и чувства, которые окружают его во время поездки, не имеют абсолютно никакого отношения к движению, которое несет его вперед. Для марширующего на параде солдата, чьи глаза повернуты вправо, а ноги отбивают ритм с регулярностью метронома, маршировка – перемещение. Сравнивая маршировку с перипатетической ходьбой, исторический географ Кеннет Ольвиг утверждает, что маршировка предполагает «открытое», безместное пространство: утопию. Маршировка стирает места, оставляемые позади. Перипатетическая ходьба, напротив, топична. Она «не ведет нас линейно под равномерный бой своего барабана, но, подобно спирали гармонической прогрессии, позволяет возвращаться и восстанавливать места, которые дают нам средства к существованию» (Olwig 2002: 23). Будучи видом пешего перемещения, маршировка подразумевает ощущение прогресса, который идет не в обход, от места к месту, а вперед, от этапа к этапу (ibid.: 41–42). То же самое ощущение прогресса, которое вошло в обиход в течение XVII века, относилось и к путешествиям в дилижансе. Находясь в дороге, путешественник, заключенный в кокон внутри своей кареты, подпитывался собственными запасами и делал всё возможное, чтобы оградить себя от прямого контакта с прохожими или местами их проживания. Ведь он отправился в путешествие не ради самого этого путешествия или опыта, который оно могло дать, а с единственной целью – взглянуть на достопримечательности, которые можно увидеть в пункте назначения (Wallace 1993: 39). Тур будет состоять из ряда таких пунктов назначения. Только по прибытии на каждую остановку, когда транспортное средство останавливается, турист начинает двигаться.

Таким образом, те самые места, где странник останавливается передохнуть, являются для перевозимого пассажира участками активности. Но вся эта активность, ограниченная местом, сосредоточена в одной точке. В промежутках между местами он лишь пробегает глазами по поверхности мира, если не пропускает его полностью, не оставляя никаких следов прохождения или даже каких-либо воспоминаний о путешествии. Действительно, туристу можно посоветовать вычеркнуть из памяти опыт поездки, какой бы трудной или насыщенной та ни была, чтобы это не исказило или не испортило впечатление от того, что он приехал посмотреть. По сути, практика транспортировки конвертирует каждый след в эквивалент пунктирной линии. Точно так же, как при прочерчивании пунктирной линии я опускаю карандаш на бумагу и покручиваю его кончиком на одном месте, так и турист высаживается в каждом пункте своего маршрута и оглядывается вокруг там, где стоит, прежде чем отправиться в следующий пункт. Линии, соединяющие последовательные пункты назначения, как и те, что связывают между собой точки, представляют собой не следы движения, а соединения точка-точка. Это линии перемещения. Они отличаются от линий странствия точно так же, как соединитель – от жестового следа. Это не тропы, а маршруты.

Прочерчивая свою линию от руки, я вывожу ее на прогулку. Точно так же путник в своих странствиях оставляет на земле след в виде отпечатков ног, тропинок и дорожек. Говоря о вальбири, аборигенах австралийской Центральной пустыни, Рой Вагнер замечает, что «жизнь человека – это сумма его следов, общая запись его движений, нечто такое, что можно прочертить на земле» (Wagner 1986: 21). Это верно и в случае путешествия на машине, как показала Янг, исследуя соседний народ питджантджатджара. Охотников знают и узнают по их дорогам, а история дороги будет рассказана только по мере того, как люди «идут вдоль» (Young 2001: 46, курсив автора). Однако идти вдоль – значит торить свой путь через мир, а не прокладывать маршрут от точки к точке поперек его поверхности. Действительно, для странника мир как таковой не имеет поверхности. Конечно, странник сталкивается с самыми разными поверхностями – твердой земли, воды, растительности и так далее. Действительно, во многом благодаря тому, как эти поверхности реагируют на свет, звук и прикосновение, он воспринимает мир характерным для себя образом. Однако они суть поверхности в мире, а не мира (Ingold 2000: 241). И в саму их текстуру, а значит и в саму местность, вплетены линии роста и движения ее обитателей. Каждая такая линия равносильна жизненному пути.

Австралийские аборигены, пишет Брюс Чатвин, представляют свою территорию не как поверхность, которую можно разделить на блоки, а как «неразрывную сеть» линий или «сквозных путей». «Все наши слова, означающие „страну“, – сказал Чатвину собеседник из числа аборигенов, – одновременно означают „тропа“» (Чатвин 2006). Это тропы, вдоль которых предки пропели мир во Время Сновидений, и они вновь прочерчиваются в приходах и уходах их современных перевоплощений, а также в пении и рассказывании историй. Взятые вместе, они образуют клубок переплетенных и запутанных нитей. Но действительно ли этот клубок – сеть, как утверждает Чатвин? Это и правда что-то вроде сети в ее исходном смысле – ажурной ткани из вплетенных нитей или шнуров. Именно в этом смысле, например, Готфрид Земпер в своем эссе 1860 года, на которое я ссылался в предыдущей главе, писал об «изобретении сети» первобытными людьми, которые изготавливали ее, используя для рыбной ловли и охоты (Semper 1989: 218). Но в силу метафорического распространения на сферы современного транспорта и коммуникаций, и особенно информационных технологий, значение «сети» изменилось. Сейчас мы склонны думать о ней скорее как о комплексе взаимосвязанных точек, чем о переплетенных линиях. По этой причине я нахожу чатвинскую характеристику земли аборигенов слегка вводящей в заблуждение. Это скорее сплетение (meshwork), чем сеть.

Я заимствую термин «сплетение» у философа Анри Лефевра[15], который говорит о «сетчатых узорах [reticular patterns] из троп животных (диких или домашних) и путей людей (в домах, вокруг домов в деревне или поселке, в окрестностях)», чьи движения сплетают среду, которая является скорее «архитекстурной», чем архитектурной (Лефевр 1991: 127, пер. изм.). Бенджамин Орлов в своем исследовании жизни и земли вокруг озера Титикака в перуанских Андах предлагает яркое описание такого архитекстурного сплетения – «паутины линий на земле», которая покрывает Альтиплано. Большинство этих линий, сообщает Орлов,

…едва ли метр в ширину, протоптаны или проторены ногами животных, мужчин и женщин, а также детей, которые к возрасту трех или четырех лет безропотно труся́т, не отставая от взрослых, как в ходе краткой прогулки до дома или поля родственников, так и во время полдневного похода на дальнее пастбище или рынок. Некоторые линии буквально прочерчены на земле сельскими жителями, работающими кирками и лопатами. Какие-то из них не меньше пяти метров в ширину, и по ним время от времени проезжает легковой или грузовой автомобиль.

Линии сети, в ее современном понимании, связывают точки. Они – соединители. Однако линии, которые Орлов описывает в этом отрывке, образуют сплетение перепутанных троп, а не сеть пересекающихся маршрутов. Линии сплетения – это тропы, вдоль которых проживается жизнь. И, как схематично показано на рисунке 3.1, именно в спутывании линий, а не в соединении точек, возникает сплетение.

Рис. 3.1 Сплетение запутанных линий (вверху) и сеть соединенных точек (внизу).

Я полагаю, что странствие – самый фундаментальный модус, в котором живые существа, как человеческие, так и нечеловеческие, обитают на земле. Под обитанием я не имею в виду занятие своего места в мире, заранее подготовленном для тех, кто придет, чтобы там поселиться. Обитает, скорее, тот, кто изнутри участвует в самóм процессе непрерывного рождения мира и, прокладывая жизненную тропу, вносит свой вклад в его плетение и текстуру. Эти линии, как правило, извилистые и нерегулярные, но при этом всесторонне вплетенные в плотную ткань. «Описывая свои прошлые жизни, – замечает антрополог Ренато Розальдо о народе илонготов на Филиппинах, – илонготы говорят о хождении по тропам, извивающимся подобно течению ручьев, вдоль которых следуют так, что их направление невозможно предвидеть» (Rosaldo 1993: 257). У них нет пункта назначения, нет конечной точки, с которой они стремятся соединиться. Это не означает, что обитатели не вовлечены к тому же в практики перемещения, как показывает пример орочонских охотников на оленей. Но линии перемещения в этом и аналогичных случаях соединяют точки в мире, созданном движениями странствия. Орочонская санная тропа проходит внутри сплетения и никогда не пересекается с путями жизни, прочерченными верхом на олене.

Однако время от времени в ходе истории имперские державы пытались оккупировать обитаемый мир, набрасывая сеть соединений на то, что, с их точки зрения, представляет собой не ткань из троп, а пустую поверхность. Эти соединения – линии оккупации. Они облегчают переправку персонала и оборудования к местам поселения и добычи, а также возвращение извлеченных оттуда богатств. В отличие от троп, создаваемых в практиках странствия, такие линии измеряются и строятся заранее, до того, как движение транспорта проходит по ним вперед и назад. Как правило, они прямые и правильные и пересекаются только в узловых точках, где сконцентрирована власть. Прочерченные поперек местности напрямик, они склонны попирать вплетенные в нее линии обитания, перерезая их, как, к примеру, магистраль, железная дорога или трубопровод перерезают окрестные дороги, по которым часто ходят люди и животные (см. рис. 3.2). Но линии оккупации не только соединяют. Они также разделяют, нарезая занимаемую поверхность на территориальные блоки. Эти линии-рубежи, также выстроенные для сдерживания движения, а не только для его обеспечения, могут серьезно нарушить жизни обитателей, чьи тропы им случится пересечь. Как заметил писатель Жорж Перек, это линии, «за которые умерли миллионы людей» (цитируется по: Paasi 2004: 176).

Рис. 3.2 Линии оккупации. Дороги, сходящиеся к городу Дуробривы, одному из главных промышленных центров во время римской оккупации Британии. Воспроизведено с карты Римской Британии Военно-геодезического управления Великобритании (третье издание), 1956 год, с разрешения Военно-геодезического управления Великобритании от имени HMSO (Her Majesty's Stationery Office, Управление информации государственного сектора). © Crown Copyright 2006. Номер лицензии Военно-геодезического управления 100014649.

Подведем промежуточные итоги: я установил контраст между двумя модальностями путешествия – странствием и перемещением. Подобно линии, выходящей на прогулку, тропа странника петляет туда-сюда и может даже останавливаться тут и там, прежде чем двинуться дальше. Но у нее нет ни начала, ни конца. Идя по тропе, странник всегда где-то находится, но каждое «где-то» располагается на пути к другому «где-то». Обитаемый мир представляет собой ретикулярное сплетение таких троп, которое непрерывно вьется по мере того, как вдоль них идет жизнь. Перемещение, напротив, привязано к конкретным локациям. Всякое движение служит цели релокации людей и их вещей и ориентировано на конкретный пункт назначения. Путешественник, отправившийся из одного места и прибывающий в другое, между этими местами – ни там, ни сям. Взятые вместе, линии перемещения образуют сеть соединений точка-точка. В колониальном проекте оккупации эта сеть, некогда являвшаяся скрытой тенденцией жизни и ограниченная конкретным укладом, становится восходящей, распространяясь по всей территории и попирая запутанные тропы обитателей. Теперь я покажу, что дистинкция между прогулкой и соединителем лежит в основе принципиального различия не только в динамике движения, но и в интеграции знания. Я начну с обсуждения способов прочерчивания линий на картах.