Однажды утром Франц получил письмо из дома.

Господин граф!

Надо же такому случиться, чтобы сообщать плохие новости пришлось старушке Доротее; мне бы так хотелось, чтобы мой голос приходил к вам припевом одной из песен нашего края, слабым запахом цветка, только что сорванного и положенного в конверт, между листков письма. Я представляю себе, вижу сердцем, как вы сидите в новом дворце со своей прекрасной подругой, беседуете с ней и смеетесь; разорвав конверт, вы читаете письмо, узнаете о большом счастье и маленьких бедах этого мира, а легкий аромат цветка воскрешает в вашей памяти стены замка, скамейку в парке, луга родной страны, виденные столько раз, и на какой-то миг вы уже не в новом дворце, вы снова на родине. Я бы очень хотела, чтобы мои редкие письма были именно такими – мурлыканьем, сообщающим вам: всё у нас по-прежнему, всё на своих местах, вы вернетесь и увидите, что ничего не изменилось.

Увы! Господа Эльсборны больше не могут мирно стариться, они путешествуют, они почти в ссылке, а их слуги должны сообщать им грустные новости. Мне придется рассказать вам печальную историю, поведать о катастрофе, которая так ужасна, что я всё никак не осмеливаюсь начать свой рассказ.

Простите меня, если я думаю о том, что меня не касается, ведь мой удел – ключи и передник, но мне всегда казалось, что вы с Отто помиритесь, – чего только не видели старики: и церкви, которые приходится реставрировать еще до завершения строительства, и возвращение множества блудных сыновей, и лица, с которых вдруг спадает напряжение, и счастливо избегающие гибели плывующие по реке плоты, которых порывами ветра швыряет на опоры мостов. Вы, мой хозяин, – воплощение доброты; именно поэтому в прежние времена я думала так: моего хозяина, графа Франца, мало заботит земля, по которой он ступает, стены, за которыми он может спрятаться, а леса свои он любит лишь за то, что они дают прохладу. Ему нет дела до арендной платы и дорожных пошлин. Он скрывается от мира в своей огромной библиотеке, среди бесконечных рядов книг, сидит в одном и том же кресле, грезя о лебедях; а поскольку его брат Отто человек горячий, поскольку он охотник, то ему нужна земля, нужны охотничьи угодья, и поэтому, вероятно, его мудрый старший брат отдаст ему землю, как ребенку, которого забавляют.

Потом, когда вы уехали странствовать по миру, потакая своим капризам, когда в ваших глазах появился отблеск праздника, я надеялась… Какое-то время братья не будут видеться. Граф Франц вернется окрепшим, повеселевшим, полным жизни. Тысячи цветов в садах расцветут при его появлении, заблагоухают по-новому, это будет весело, как будто падут оковы ледяной тюрьмы; счастье забьет ключом, заиграет на его лице, глаза засверкают, волосы станут гуще, походка легче. Отто будет тронут такой переменой, испытает блаженство, и братья бросятся друг другу на грудь и будут говорить: «Ты помнишь? Ты тогда был выше меня… тот день, когда мы сбежали в поля из мрачной классной комнаты… тогда была такая весна… прямо как сейчас…»

Но этого не случится. У вашей старой Доротеи ослабели руки и устали глаза, она одряхлела.

Не знаю, как вы воспримите новость. Как мне грустно, что приходится писать такое печальное письмо. Вы уже простили брата? Мне кажется, да, вы человек мягкий, к тому же относитесь безразлично ко всему, что не связано с той, за которой вы последовали. Не знаю, принесет ли вам боль то обстоятельство, что барон Отто умер не по-христиански; боюсь, что нет; вы его разлюбили. Надо было бы вам увидеть его еще хоть раз, чтобы вспомнить его невинное детство. Привяжет ли это вас к семье? Не знаю. Он был в большей мере представителем вашей семьи, чем вы, и его смерть немного напоминает то, как умирали ваши предки. Я так и слышу ваше бормотание по утрам в библиотеке: «Доротея, старуха „жили-были“, не рассказывает сказки, а несет какой-то бред…» и вижу, как вы бросаете недовольные взгляды на старинные портреты пращуров, грудь которых закована в железо.

Ну что же, несчастья всегда случаются; на сей раз – с вашим братом, и поделиться с вами дурной вестью приходится мне, вашей старой Доротее, потому что все домочадцы хором заявили, что именно я лучше всех смогу сделать это.

После вашего отъезда Отто рьяно занялся делами семьи. Вызвал законников, которые под тем предлогом, что надо внести ясность в семейные дела, очень обидели бедняков. Якобы для того, чтобы получше разобраться с вашими долгами, они потребовали, чтобы бедняки вернули небольшие суммы денег, осевшие у них; вы, по всей вероятности, эти деньги не столько одолжили им, сколько отдали просто так. Ах, как же я проклинаю моего честного упрямца Антуана, который, чтобы подстраховаться, когда вы приказали помочь людям, требовал с них расписки в получении денег. Что же до меня, то я предпочитала давать от вашего имени без каких-либо формальностей; очень теперь радуюсь этому. Но, в конце концов, он не мог знать, что в результате будет много раздосадованных людей. А еще, под видом проверки того, вовремя ли арендаторы вносят арендную плату, правильно ли они пользуются вашими лесами и пасут скот на опушке, собирают хворост и рубят деревья, возродили всякие прежние строгие требования и обычаи, и двадцать лет снисходительного отношения, можно сказать, политики закрытых глаз в отношении мелкого воровства, пошли прахом. В этом виноват не только Отто: он дал четкие инструкции, которые были чрезвычайно жестко выполнены, и именно поэтому – потому что его бездушные подчиненные перестарались – вы пожалеете его и оплачете, я умоляю вас об этом ради спокойствия души вашей матушки.

Люди из города и с ферм, которым повысили арендную плату и кого обложили налогами, роптали, но платили, или согласились заплатить в будущем, и многие из них говорили: «Вот вернется граф Франц, освободит нас от железного барона, вытащит нас из тисков его скупости». Рабочие с ваших стекольных фабрик, которым в вашей булочной стали продавать хлеб, а в пивной наливать пиво по более высокой цене, с которых ваш управляющий затребовал большую сумму в оплату их маленьких кирпичных домиков, оказались не столь терпеливыми и принялись бастовать. Об этом вам, возможно, сообщили, но если вам не написали, или если вы не придали значения письмам от деловых людей, как бывало раньше, когда вы отдавали их Антуану, не читая, я вам скажу, что так не могло продлиться долго, во-первых, из-за нищеты, от которой женщины худели, а дети чахли, а во-вторых – из-за прибытия кавалейского полка: однажды утром на площади перед замком о землю громко застучали приклады, и огромное количество кавалерийских лошадей было размещено в конюшнях замка.

Но гораздо труднее было переубедить крестьян, живущих в горах, рядом с вашим замком Ляйтерст, которые пробавлялись мелкими дарами леса – сухими ветками, начавшими гнить деревьями, а также – я точно знаю, вам это было известно, и как это могло повредить богатым Эльсборнам? – дичью, зайчиками, прибегавшими в их бедные садики пощипать травку. К тому же среди них есть ясновидящие. Многие говорили и заставляли других поверить в то, что вы скоро вернетесь, что поставите новых лесников на место прежних. Были определенные дни, когда они все ходили собирать хворост; им это запретили, но они всё равно ходили в лес. Однажды вечером прибыли жандармы и задержали двоих или троих. Сначала решили, что это было сделано для острастки, но отнюдь нет: Отто постарался, чтобы они вскоре предстали перед судом, и их отправили в тюрьму. Тут в деревне начались волнения. Крестьяне двинулись в лес, разоружили лесников, так что Отто пришлось вызывать солдат, о чем он предупредил взбунтовавшихся. В ответ раздался лишь злобный смех; и вот в день, когда должны были прибыть войска, все крестьяне пришли на опушку леса и c вызовом начали рубить дрова. Вся деревня была здесь, женщины и дети собирали ветки, пели песни, а мужчины вырубили себе дубины. Отто – прости его, Господи! – прибыл вместе с кавалерией, и именно он командовал солдатами. Они бросились на крестьян, не стреляли, но у них были штыки; появились убитые и раненые; некоторые женщины не могли бежать быстро, кто-то из них споткнулся, и их били; были мужчины, которые защищались, но их проткнули штыками. А потом Отто – прости его, Господи! – приказал арестовать стариков и увел их, как преступников, между рядами вооруженных солдат, со штыками на концах ружей, и отдал под суд.

Два дня спустя Отто – сжалься, Господи, над его душой! – проезжал верхом мимо дома Ганки-анабаптиста, человека тихого, благочестивого, человека, который всегда жил по законам Божьим и, как и все его единоверцы, соблюдал их в точности. Отто остановился перед забором, отделяющим дом от дороги, и задумался, не зная, куда направить лошадь; он был один, он был в нерешительности, возможно, сюда его, полного дурных предчувствий, привел злой рок. И Ганка взял ружье, которое всегда висело около очага для того лишь, чтобы защищаться от волков, и которое он наверняка никогда не направлял на разбойников с большой дороги, прицелился и выстрелил. Испуганная лошадь вернулась в замок, сбросив Отто в канаву, где он и умер в полном одиночестве, хватая зубами траву. Его нашли только вечером, много позже того времени, когда Ганка пришел в город и сказал: «Я убил».

Ганка теперь в тюрьме. Отто должен был жениться примерно через месяц. Он ждал окончания судебного процесса против вас, чтобы к радости не примешивалась горечь, если он проиграет, – так он сам говорил. Графиня Эдит, кажется, плакала; она желает отомстить; но что касается вас, то против вас процесс закончен. Антуан сказал, что она не имеет на это права. Телеграмму вам не отправили; было решено, что если вы не узнаете обо всём из газет, то будет лучше, если вас извещу я, и я заканчиваю письмо с той же грустью, с какой я закутывала в саван Отто, который умер, не помирившись с вами и не получив вашего прощения, и которого я по этой причине оплакиваю.

Завтра Антуан напишет вам о делах.

И так как мне кажется, что сейчас, прочитав письмо, вы страдаете, то я, ваша старая служанка, которая пела вам колыбельные песни и рассказывала сказки, благословляю вас.

Доротея.

– Зачем эта смерть отбрасывает тень на мое солнце? Если бы это зависело только от меня, он получил бы всё, чего требовала его алчность, а эти старики бормочут, что его наказал Бог. Ах, это стечение обстоятельств! Его убила любовь нашего отца; радость, озарившая лицо отца, когда брат впервые, будучи еще ребенком, избил крестьянского мальчика, – вот его убийца, и я вижу еще и других, склонившихся над его залитым кровью телом, лежащим в канаве, – это его тренер по верховой езде, от похвалы которого он так возгордился, лесничий, научивший его метко стрелять, полковник, поднявший его боевой дух на первом параде, и женщина, полюбившая его за его воинственность, брутальность, лихость, нетерпение, властность. Да, она, и все те, кто заставил всех этих слуг испытывать восторг при виде красавцев кавалеристов. Если бы в мире было чуть больше нежности и чуть меньше шума – если бы к тем, кто нарушает сон мира, относились чуть более сурово, если бы проявляли чуть больше строгости к поведению шумящего ребенка, если бы не одобряли шумных людей – мой брат был бы жив. Ганка невиновен! Он не виноват, как не виноват стебель ежевики, который выпрямляется и ударяет после того как на него наступили! Безумец! Он вообразил себя одним из судей Израилевых, а на самом деле он нанес лишь ответный удар. Несчастный Отто!

Эта смерть одевает в траур графиню Эдит – на какое время? Будет ли она искать себе мужа в том же полку? Близкие нам люди, такие близкие, не склонны к боли… старик Антуан… который вбил себе в голову мысль о том, что дом Эльсборнов сохранится навечно, да и я сам в трауре по утопии братской любви! А ведь любой философ, любой поэт мне роднее, чем Отто. И всё же я испытываю физическую боль, как будто укол в сердце. Ладно, надо ехать туда…